Каторжный труд

Вклад заключённых царской каторги в развитие Дальнего Востока

Алексей Волынец
13 ноября 2016
Сахалинские каторжане под конвоем
Огромные пространства Дальнего Востока и в наше время испытывают нехватку рабочих рук. Но в прошлом эта проблема была ещё более острой, и государственные власти, задолго до эпохи ГУЛАГа и сталинских репрессий, не раз пытались решить её при помощи подневольного труда. Историк Алексей Волынец специально для DV расскажет о вкладе заключённых царской каторги в развитие Дальнего Востока

Каторжная соль Охотска

Без малого три века назад в Российской империи осуждённых стали не просто ссылать за восточные склоны Урала — впервые были организованы именно массовые центры принудительного труда, то, что в русском языке стало называться словом «каторга». На территории современного Федерального дальневосточного округа первая каторга возникла рядом с городом Охотском на берегу одноимённого моря.

В 1726 году знаменитая экспедиция Беринга организовала здесь добычу соли из морской воды. Ранее соль на побережье Охотского моря, Камчатку и Чукотку приходилось возить из окрестностей Иркутска, а это три тысячи километров.

Но «варка» морской соли была слишком трудоёмким процессом и требовала массы рабочих рук, которых катастрофически не хватало. Поэтому в мае 1731 года появился указ Сената Российской империи: «Для умножения людей, таких кои осуждены на каторгу и ссылки, ссылать в означенный Охотск на житье, а как оные в Охотск привезены будут и тамо их определить в службу и работы…»

Соляные работы каторжников XIX века

Так возникла просуществовавшая более века Охотская каторга. Она появилась даже на несколько лет раньше, чем знаменитая Нерчинская каторга в Забайкалье — там первая «партия» закованных в кандалы прибыла на принудительные работы в 1739 году, а в Охотский острог первые 153 каторжника прибыли 8 годами ранее. Поэтому Охотск может по праву считаться не только первым Тихоокеанским портом России, но и одной из самых первых каторг в её истории, и уж точно самой первой каторгой на Дальнем Востоке.

«Солеварня» в Охотске с сегодняшней точки зрения была невелика: на ней работало около сотни каторжников. Но для XVIII века это было крупное производство даже по меркам европейской части страны, а к востоку от Урала — один из самых крупных «заводов».

Большинство охотских каторжан навсегда остались безымянными. Известна лишь малая часть тех, кто в кандалах «варил» охотскую соль. Так, в 1741 году на Охотской солеварне отбывал каторгу видный государственный деятель из окружения Петра I, учёный-гидрограф и адмирал Фёдор Соймонов, впоследствии вновь вернувшийся на вершины власти и ставший губернатором Сибири. Спустя 90 лет, в июне 1832 года, из Охотской солеварни бежал каторжанин Василий Слободчиков, или Басылай Манчаары, позднее вошедший в историю как «якутский Робин Гуд», знаменитый таёжный разбойник и поэт.

Возвращение партии сахалинских каторжан с работ, 1891 год

Почему будущий «Робин Гуд» рискнул бежать в дикую тайгу, становится ясно, если узнать об условиях работы на Охотской солеварне. Соль добывали тяжким трудом из морской воды. Зимой её заливали в специальные бассейны — «рассольные лари» — и «вымораживали», то есть убирали образующийся на поверхности лёд, который почти не содержит соли. В то же время подо льдом образуется «рассол» с куда большим содержанием солей, чем исходная морская вода. Вот из этого концентрированного «рассола» и выпаривали соль.

Для этого полученный рассол много часов «варили» в специальных «варницах» — печах с котлами, выпаривая из него остатки воды (именно поэтому мы до сих пор называем привычную нам соль «поваренной»). После многих часов варки появлявшуюся на дне котла массу белых кристаллов выгребали лопатами на деревянные лотки, там соль долго сушили, а потом готовый продукт ссыпали в мешки.

Такой способ получения соли просуществовал почти до конца XIX века. Помимо трудоёмкого процесса «вымораживания» и «варки» эта технология требовала заготовки огромного количества дров и древесного угля. Одним словом, соль доставалась слишком большим трудом и потому ценилась высоко.

Заготовка древесины на Сахалинской каторге

Фото А.П.Чехова

Летом, по понятным причинам, «вымораживание» морской воды было невозможно, поэтому каторжников отправляли в окрестную тайгу рубить лес и в специальных ямах готовить древесный уголь. К Охотску дрова сплавляли летом по реке, а в конце осени по установившемуся снежному покрову на собачьих упряжках свозили к «соляному заводу» заготовленный древесный уголь. Как только начинались сильные морозы, стартовал сам процесс получения соли. Отдельной трудностью была «заготовка» морской воды: из-за частых штормов её было непросто даже набрать, поэтому черпали вручную вёдрами, обливаясь ледяной влагой.

Среди каторжников два — два с половиной века назад почти не было грамотных, так что воспоминаний об их тяжком труде не осталось. Зато сохранились отдельные документы начала XIX века, в которых начальство Охотского завода отмечало тюремную «бухгалтерию»: сколько каторжников за плохое поведение и побеги заковано в ножные кандалы, какому количеству добавлены ручные оковы и сколько из особо «злостных» прикованы к угольной тачке.

Сохранились и документы о том, как кормили каторжан в Охотске.

В эпоху царя Александра I каторжникам полагалось от казны 13 килограммов муки в месяц и 7 рублей 20 копеек в год на всё прочее.

С учётом, что цены в Охотске были в разы выше, чем в Москве и Петербурге (картина привычная для Крайнего Севера и в наши дни), то этих денег на еду не хватало. Поэтому летом каторжников, свободных от цепей, иногда отправляли на лов рыбы.

Однако, как докладывало начальство Охотска, каторжане, «беспрерывно находясь в казённой работе», часто не успевали заготовить достаточное количество пищи, и в результате местные власти регулярно жаловались вышестоящему руководству на «самое жалкое положение находящихся в солеваренном заводе бедных людей…» Доходило до того, что из Охотска отправляли в Якутск и Иркутск ходоков собирать «вспомосуществование» (гуманитарную помощь, как бы сказали сегодня) для каторжников. Сохранились и факты такой помощи. Например, в 1813 году некий иркутский мещанин Храмков «из человеколюбия» пожертвовал охотским каторжникам 23 фунта масла и 130 швейных иголок.

Обед каторжан в перерыве между работами

В том году непосредственно на Охотской солеварне работало 68 каторжников под охраной 14 солдат и 5 казаков. Ежегодно этими силами получали около 2 тысяч пудов (почти 33 тонны) соли, которой снабжали всё побережье Охотского моря, Камчатку и Чукотку.

Однако в начале XIX века в Сибири наладили массовую добычу соли, цены на этот продукт упали и существование каторжной солеварни в далёком Охотске стало экономически невыгодным. В 1836 году власти Иркутской губернии (куда в то время входило Охотское побережье со всей Камчаткой) подсчитали, что пуд соли, добытый в Охотске каторжным трудом, обходится казне в 15 рублей 44 копейки, тогда как сибирская соль, привозимая на морское побережье через Якутск, стоит не дороже 8 рублей за пуд. После такой неутешительной бухгалтерии 19 сентября 1836 года вышел приказ «прекратить совершенно действие Охотского солеваренного завода».

Просуществовавшая целое столетие каторга на берегу Охотского моря была ликвидирована. Но российский Дальний Восток недолго оставался без подневольного труда заключённых — спустя всего два десятилетия новая каторга возникла на Сахалине.

Каторжный уголь Сахалина

Осенью 1851 года недалеко от устья Амура капитан Геннадий Невельской, глава исследовавшей эту дальневосточную реку экспедиции, заметил на одежде местного аборигена-нивха необычные застёжки, сделанные из чёрного блестящего камня. Моряки того времени, плававшие на пароходах, хорошо разбирались в угле — без сомнения застёжки были сделаны из каменного угля, при том очень качественного.

Ссыльно-каторжные внутри каменноугольного рудничного дворика

Невельской тут же стал расспрашиваться «гиляков», как называли тогда русские нивхов, об этом необычном камне. Вскоре ему принесли увесистый чёрный обломок. «Гиляк, принёсший уголь, говорил, что туземцы добывают его к югу от селения Погиби, и что он находится в огромном количестве подле самого берега», — записал капитан Невельской в дневнике.

Мыс Погиби — самая близкая к материку часть Сахалина. И уже к началу 1852 года люди из экспедиции Невельского достигли острова по льду замерзшего пролива на собачьих упряжках и обнаружили на Сахалине огромные запасы каменного угля, выходящие прямо на поверхность.

Бромсберг Евгеньевского каменноугольного рудника общества «Сахалин»

Находка имела стратегическое значение. Россия в то время активно развивала Тихоокеанский флот, приходилось платить большие деньги за уголь, покупаемый в Китае и Японии. Наиболее качественный по высокой цене закупали даже в Англии.

Уголь Сахалина по качеству не уступал английскому, был куда лучше китайского и японского. К тому же иные месторождения каменного топлива на российском Дальнем Востоке тогда были ещё не известны. Уже осенью 1853 года на Сахалине матросы со шхуны «Восток» вручную добыли первые 30 тонн угля.

Сначала сахалинский уголь добывался силами военных моряков, но вскоре решено было привлечь для этих целей дальневосточных ссыльных и заключённых. Чехов в книге «Остров Сахалин» пишет: «Существует мнение, что мысль избрать это место для ссыльной колонии пришла впервые самим каторжным: будто бы некий Иван Лапшин, осуждённый за отцеубийство и отбывавший каторгу в г. Николаевске, попросил у местных властей позволения переселиться на Сахалин, и в сентябре 1858 г. был доставлен сюда… Вероятно, он был не один доставлен на остров, так как в 1858 г. уголь близ Дуэ добывался уже при участии каторжан. В апреле 1859 г. в Дуэ было около 40 человек и при них 2 офицера и инженерный офицер, заведовавший работами».

Морская пристань поста Дуэ, 1891 год

Маленькое село Дуэ и ныне находится на берегу Татарского пролива, здесь некогда работала самая старейшая угольная шахта Сахалина. Первые каторжники, добывавшие там уголь, работали фактически без охраны — бежать в совершенно диких краях было некуда, а казна платила им 2 копейки за каждый добытый пуд угля. Труд заключённых оказался крайне выгоден: добыча одной тонны сахалинского угля в итоге стоила казне 1 рубль 25 копеек, тогда как за тонну японского угля платили свыше 20 рублей, а британский уголь стоит вообще 68 рублей.

Неудивительно, что добыча угля каторжанами стала стремительно развиваться. В 1861 году на Сахалин, несмотря на все сложности с транспортировкой, прислали вторую партию — более 80 каторжников.

Спустя 8 лет новая партия насчитывала уже 800 человек. Для Сахалина того времени это было просто огромное количество — местное начальство на радостях постановило отменить плату заключённым за добычу угля и отныне разрабатывать копи бесплатным принудительным трудом арестантов.

18 апреля 1869 года император Александр II подписал указ об учреждении каторги на острове Сахалин. Официально документ назывался «Положение Комитета об устройстве каторжных работ» — предполагалось, что каторжники будут осваивать далёкий остров и добывать уголь для создававшегося Тихоокеанского флота России.

Каторга должна была ускорить освоение Сахалина, который считался «ничейной землёй» и на который тогда претендовали одновременно три империи: Китай, Япония и Россия. Правительство Александра II решило использовать английский опыт; к середине XIX столетия успех заселения Австралии ссыльными и осуждёнными стал как раз очевиден. Решено было перевести на Сахалин каторжников из Иркутской губернии и Забайкалья.

Местные жители на улицах поста Дуэ, 1891 год

Но до появления Транссибирской железной дороги оставалось ещё почти 40 лет, поэтому каторжники шли на Восток пешими этапами. Путь из Москвы в Забайкалье занимал больше года и обходился государству минимум в 125 рублей на одного заключённого. Отправить каторжника из Иркутской губернии на Сахалин — больше двух тысяч вёрст только до Охотского моря — стоило ещё дороже, почти 150 рублей.

За первые три года существования каторги на остров сумели доставить ещё 665 приговорённых, затем новых заключённых на Сахалин не поступало целых восемь лет: слишком дорогим, тяжёлым и долгим было пешее «этапирование» на край империи. Сахалинская каторга при всей нужде в местном угле могла завершится, так и не начавшись, но на помощь пришёл технический прогресс XIX века.

Плавучие тюрьмы для Сахалина

Через несколько месяцев после царского указа о создании каторги на Сахалине в Египте завершилось строительство Суэцкого канала, соединившего Средиземное море с Индийским океаном. Если ранее, чтобы добраться из Петербурга или Одессы до дальневосточных берегов России, нужно было обогнуть Африку, а путь этот занимал больше полугода, то после открытия Суэцкого канала оснащённое паровой машиной судно могло дойти из Чёрного моря в Охотское за два-три месяца.

Каторжники на пароходе перед отправкой на Сахалин

Решено было наладить отправку каторжников на Сахалин из Одессы через Суэцкий канал при помощи пароходов, переделанных в плавучие тюрьмы. Первый рейс, или, как тогда говорили, «сплав» плавучей тюрьмы на Сахалин состоялся летом 1879 года. Пароход «Нижний Новгород» за 52 дня перевёз на Сахалин 569 каторжников.

За следующие 20 лет на Сахалин через Египет было перевезено 22 642 заключённых мужского пола и 1838 женщин-каторжниц. Иногда вместе с ними или вслед за ними на тюремных пароходах добровольно отправлялись на каторжный остров члены их семей — за два десятилетия таковых было 1548 женщин и всего 6 мужчин. Именно эти «морские этапы» впервые в истории обеспечили массовый завоз заключённых на Дальний Восток.

Каторжники на пароходе

Большую часть плавания до Сахалина заключённые проводили в раскалённых тропической жарой трюмах, когда пароход шёл через Красное море и Индийский океан. Доктора тюремного ведомства оставили записки с ежедневными замерами температуры и влажности воздуха в трюмах с каторжниками. В зависимости от погоды там было от 30º до 40º жары, усугублявшейся стабильно высокой влажностью — от 85%.

Страшная жара и духота — основной мотив всех дошедших до нас воспоминаний о плавучем «этапе» на Сахалин. Бывший студент петербургской Военно-медицинской академии Борис Еллинский, получивший за революционную деятельность 20 лет каторги, плыл на Сахалин в 1894 году и позднее описал быт раскалённого трюма: «Люди пораздевались донага. Пот лил со всех ручьями, как в бане. Грудь сжимало и в глазах мутило. Казалось, что голова сейчас лопнет от боли. У многих все тело покрылось нарывами, из которых сочился гной. Это — так называемая тропическая сыпь. Появились смертные случаи от тепловых ударов… Как только с кем-либо случался обморок, кричали часовому; он давал свисток; являлись два санитара и уносили беднягу на палубу. Большинство не возвращались уже оттуда. После я узнал, что почти все они умерли и их спустили в море зашитыми в холст».

По статистике, в ходе каждого рейса от Одессы на Сахалин через Египет из 500−700 каторжников умирало от 5 до 30 с лишним человек. Трупы сбрасывали в море.

«Кривошейные» работы

На Сахалине каторжники добывали уголь, а также валили лес, строили дороги и всю иную инфраструктуру, необходимую для освоения острова. Труд в угольных шахтах по праву считался самым тяжёлым и страшным: никакой механизации не было. «Работа во всех рудниках была организована довольно первобытным способом…» — так в самом начале XX века сообщал о каторжной угледобыче горный инженер Константин Тульчинский, занимавшийся исследованием полезных ископаемых Сахалина.

Петербургский журналист Влас Дорошевич в 1897 году посетил Сахалин и оставил впечатляющее описание угольных шахт, где работали каторжане. «В руднике чёрная тьма, — описывает Дорошевич свою вылазку в каторжные недра Сахалина. — Чёрные стены каменноугольного пласта поглощают лучи света, свечка еле-еле освещает какой-нибудь шаг впереди… В параллели сыро, тяжко, трудно дышать. Вода просачивается, капает на вас большими, тяжёлыми, холодными каплями, руки хватаются за мокрое, холодное, скользкое, вы ползёте по чёрной жидкой грязи…»

Прикованные к тачкам каторжники

В сопровождении горного инженера Дорошевич рискнул проползти вглубь шахты, чтобы увидеть, как работают каторжане: «Словно какие-то черви, мы ползли в недрах земли по узеньким, кривым, извилистым параллелям… На четвереньках идти можно было только местами, в виде роскоши. По большей же части приходилось ползти на животе. Схватиться правой рукой за какой-нибудь выступ в стенке и притягиваться на мускулах, в левой держа свечу…

— А рабочим здесь постоянно приходится лазить. Немудрено, что ходят все в лохмотьях.

— Здесь были «кривошейные» работы! — говорил инженер, когда мы отдыхали где-нибудь на скрещении параллели со штреком, где можно посидеть.

Заключённый в шахте

«Кривошейными» работами называются такие, когда рабочий, лёжа, скривив шею, чтоб не ударить себя в голову, впереди себя продалбливает в каменноугольном пласту кайлом такую дыру, чтоб в неё можно было пролезть одному человеку. Работы эти считаются не только самыми трудными изо всех существующих, но и прямо убийственными…"

По узким подземным лазам Дорошевич с сопровождающим инженером добрались до забоя, где каторжане добывали уголь: «Мерные удары слышатся всё яснее, громче. Ближе, ближе. Послышался глухой человеческий говор и мы, наконец, друг за дружкой, выползаем в забой. Работа останавливается. Рабочие снимают шапки…

В каменноугольном пласту от угля душно и жарко. Чёрные стены. Пылает, еле освещая забой, несколько керосиновых факелов, — в забое, вместо воздуха, крутится какой-то вихрь керосиновой копоти. Люди одеты в невероятные лохмотья, сквозь которые на каждом вершке видно голое, чёрное тело. Только арестантские шапки остаются целы на рабочих и составляют резкий контраст с остальными лохмотьями.

С лицами, чёрными от угля, при дрожащем красном свете факелов, под землёю, среди чёрных стен забоя, — каторжане кажутся, действительно, какими-то чертями, и на них жутко смотреть…

Пока инженер показывал мне устройство старого рудника, настал час арестантского обеда. Рабочие расползлись, как черви, по параллелям, с головокружительной быстротой, слетели на спине по штрекам, зашлёпали чуть не по колено в воде по главной штольне и ушли в тюрьму…"

Каторжники в бараке

Архивные документы позволяют представить, каков был упомянутый Дорошевичем «арестантский обед». В сутки сахалинскому каторжнику полагалось около килограмма хлеба, 160 грамм мяса или 400 граммов рыбы. К ним добавлялось 300 грамм крупы, картофеля и капусты. В основном каторжников кормили доступной на Сахалине рыбой — согласно тюремной инструкции рыбная «пайка» полагалась 208 дней в году. По свидетельству очевидцев ведро такой «баланды» стоило 5 копеек.

Тюремный врач Николай Лобас, проработавший на Сахалине 7 лет, в начале XX века писал осторожно, но недвусмысленно: «На каждом шагу можно увидеть, что пища сахалинского арестанта не восполняет трат его организма, если ему приходится выполнять тяжёлую работу, и он постепенно идёт к упадку…»

За четверть века существования Сахалинской каторги заключённые добыли на острове почти 600 тысяч тонн угля. Подневольный труд здесь мог бы продолжаться и далее, но после русско-японской войны, когда южная половина острова отошла к Японии, Сахалинскую каторгу пришлось закрыть.

Каторжные дороги Приамурья

Однако и после закрытия каторги на острове Сахалин Дальний Восток не обходился без «арестантских работ», как тогда называли труд заключённых.

В 1891 году Министерство путей сообщения Российской империи пришло к выводу, что на дальневосточных землях железнодорожное строительство невозможно без использования каторжников. В то время начиналось строительство знаменитого Транссиба — железной магистрали через весь континент от Урала до Владивостока. Но в Приморье и Приамурье с их малочисленным населением просто не хватало рабочих рук для столь масштабных работ, к строительству трассы пришлось привлекать солдат и наёмных рабочих-иностранцев из Китая и Кореи. Дополнительно решено было использовать и силы каторжников.

23 апреля 1891 года плывший из Одессы через Египет пароход с партией каторжников в количестве 600 человек вместо Сахалина был направлен во Владивосток, где подневольные «пассажиры» и приступили к строительству Уссурийской железной дороги. Эта трасса, протяжённостью почти в 1000 вёрст, должна была соединить Владивосток с Хабаровском.

Работа каторжников на Уссурийском участке Транссибирской железнодорожной магистрали

Фотохроника ТАСС

Вскоре заключённые составили заметную часть железнодорожных строителей. К работам привлекались лишь те каторжане, которым оставалось отбывать наказание не более пяти лет. За трудолюбие и хорошее поведение им предоставлялись льготы: сокращение срока заключения и разрешение после освобождения жить в Приморье, а не на острове Сахалин (все «ссыльнокаторжные», как тогда именовали заключённых, отправленных на Дальний Восток, даже после отбытия каторги должны были пожизненно оставаться здесь, не имея права возвращаться в европейскую часть России).

Из архивных документов известно, что в 1895 году на строительстве Уссурийской железной дороги было занято более 13 тысяч человек, из них всего 400 человек вольных рабочих. Остальные — солдаты, нанятые китайские бедняки и каторжники. С 1893 по 1900 год здесь ежегодно трудилось 3−4 тысячи каторжан. Их рабочий день продолжался с 6:00 утра до 18:00 вечера, с двухчасовым перерывом на обед и отдых.

Питание каторжан было столь же «скромным», как и у их собратьев по несчастью на Сахалинской каторге, но в качестве поощрения им четыре раза в месяц выдавали по чарке водки.

Помимо железной дороги заключённые построили на Дальнем Востоке и первое шоссе — тогда оно называлось «Амурская колёсная дорога», а каторжники называли её просто «Колесухой». Эта дорога, длиною в 1035 км, соединяла Благовещенск с Хабаровском.

Дорожные работы начались в 1898 году и шли целое десятилетие — ежегодно на них были заняты примерно две тысячи узников.

Укладка путей Транссиба

Один из лагерей каторжников-строителей расположился на берегах реки Райчихи, впадающей в Амур. Любопытно, что именно здесь спустя 40 лет возникнет «Райчихлаг» — подразделение дальневосточного ГУЛАГа.

До 1905 года на строительстве работали исключительно уголовные преступники, но после событий Первой русской революции появилось и немало политических заключённых. Благодаря их воспоминаниям можно узнать, как жилось и работалось дальневосточным каторжникам век назад.

«Подобного ещё не было в тюремной практике других государств…»

Условия в лагере царских времён не сильно отличались от более поздних сталинских. С марта по ноябрь каторжане жили в палатках посреди амурской тайги, а с наступлением холодов строили себе землянки. Но в отличие от советских времён, по законам царской России телесные наказания заключённых были разрешены официально. И администрация лагерей начала XX века активно пользовалась этим правом. Как вспоминал Юлий Соболь, за революционную деятельность оказавшийся на каторге и три года проработавший на строительстве Амурской дороги: «Нас бьют, когда идёшь на работу, бьют, идя с работы, во время работы. Бьют и ночью, когда громко говоришь в палатке…»

Землянка каторжников на Транссибе

Строки воспоминаний Соболя рисуют страшную картину: «На „Колесухе“ „живой“ жизни нет, как нет живых людей, а есть ходячие трупы, как нет вообще „людей“, а есть числа, номера, манекены с ярлыками: уголовный, политик, бывший студент, бывший агроном, бывший учитель. На „Колесухе“ не говорят, а шепчутся; на „Колесухе“ не спят, а тяжело дремлют с готовностью в любую минуту вскочить и вытянуться в струнку; на „Колесухе“ не умываются, а чешутся; на „Колесухе“ не едят, а, торопливо, обжигаясь, глотают, на „Колесухе“ нет ни норм, ни закона, ни правил, ни обычаев, а есть только разнузданное „хочу“ любого солдата, любого надсмотрщика — американские плантации на берегу Амура, белые рабы под серыми куртками, а вместо американских лесов — амурские сопки, болота. И мошкара — мелкая, злющая, тучами облепляющая лицо, руки, ноги…»

Каторжане на перекличке

«Мы живём в палатках, дырявых и грязных, куда легко и беспрепятственно проникает и дождь и ветер, — вспоминает каторжный быт бывший суфлёр Казанского театра оперетты Юлий Соболь. — Когда ветер злится, вся палатка ходуном идёт, а мы под серым полотнищем беспомощны, как дети; спим на грубо сколоченных козлах с соломенной подстилкой. Да мы не одни — у нас и гости водятся: ужи приползают и греются. Сначала страшно, а потом привыкаешь: ничего, тварь безвредная, ведёт себя пристойно, и ничего не требует…»

«В 4 часа утра нас выгоняют на работу, — рассказывает Соболь про каторжный труд, — только-только светает, когда мы вылезаем из палаток и двумя длинными шеренгами выстраиваемся вдоль палаток… Мы в рваных, грязных рубахах, многие из нас босиком… Солдаты вскидывают винтовки, мы — лопаты, и десятками выходим на дорогу, десяток за десятком шлёпаем по грязи, десяток за десятком отбиваем вёрсты, а их немало: 12 вёрст надо пройти, чтобы добраться до участка и те же 12 вёрст обратно, когда погонят домой…»

Тяжкие условия труда провоцировали побеги в глухую тайгу. Юлий Соболь так вспоминает 1906 года на строительстве дороги:

«В июне бежал матрос Масалков — политический; поймали его тут же, дали 25 розог и заковали, недель пять работал в кандалах, стоя по колено в воде… Парохин и Гришин на глазах конвойных бросились в лес; загремели выстрелы; на помощь прибежали остальные конвойные. Минут через 20 поймали и сквозь строй провели: конвойные зверски работали прикладами; Гришин тут же умер…»

Однако Главное тюремное управление МВД Российской империи по итогам работ на «Колесухе» испытывало откровенную гордость за достигнутый результат, сообщая в докладе министру: «Примера подобного сооружения по его грандиозности, по тем затруднениям, с которыми сопряжена была прокладка дороги в пустынной, почти незаселённой и малодоступной местности, ещё не было в тюремной практике других государств…»

«Достаточно сказать, — сообщали тюремные чиновники начальству, — что арестантам пришлось не только сделать своим трудом всё, что требовалось для дороги со всеми её станционными и мостовыми сооружениями, на протяжении нескольких сотен вёрст, но ранее того расчистить леса, провести временные пути сообщения, устроить жилища и организовать водоснабжение, доставку одежды, пищи и всех других материалов и запасов, при отсутствии возможности делать закупки на месте работ».

Каторжники на строительстве Транссибирской магистрали

Учитывая столь порадовавший тюремные власти опыт, министр внутренних дел Пётр Столыпин распорядился о строительстве силами заключённых не только шоссейной, но и железной дороги вдоль Амура — две тысячи вёрст в тайге от Хабаровска до Нерчинска. Столыпин приказал строить эту дорогу без привлечения наёмных рабочих из Китая, поэтому основной силой вновь стали каторжане. Для поощрения заключённых был издан приказ, что «отличившимся в прилежании к труду и поведении сроки сокращаются по расчёту одного месяца действительного участия в работах за два».

Для строительства бараков вдоль линии железной дороги у казны не хватило денег, арестантам вновь пришлось ютиться в старых палатках, привезённых со строительства «Амурской колесухи». Зимой, когда работы по сооружению дорожного полотна становились невозможными, арестанты занимались заготовкой шпал, дров, леса и другого материала для нужд железной дороги. Рабочий день начинался около 5 часов утра и заканчивался в 7 часов вечера. С учётом перерывов на питание каторжники работали в среднем по 11 часов в сутки.

Показательно, что численность конвойных солдат и охранников немногим уступала числу каторжников. Так, в 1913 году на строительстве Амурской железной дороги работало 3193 каторжанина, а их охраняли 281 надзиратель и 1586 солдат при 25 офицерах. Фактически на трёх каторжников приходилось два охранника. Но и это не предотвращало побеги отчаявшихся людей.

Каторжники и надзиратели на строительных работах

Архивы МВД содержат типичные доклады о подобных происшествиях. Например, 2 июня 1913 года около 5 часов утра из лагеря «Второй дорожной команды» у станции Ту (ныне в Шимановском районе Амурской области) бежали 15 арестантов. При преследовании беглецов шестеро из них были убиты.

В 1911−13 годах строительство Амурской железной дороги не раз посещали депутаты Государственной думы и столичные корреспонденты, пытавшиеся выяснить реальные условия работы заключённых. Они оставили ряд красноречивых описаний.

«Пища здесь невообразимо плоха, свирепствует цинга, — сообщал в 1911 году депутат Госдумы, известный политик того времени Александр Гучков министру юстиции Ивану Щегловитову. — Партия тяжелобольных была оставлена на 8 суток без пищи, так как начальник партии уехал, не оставив кормовых денег. Врачом был найден арестант, умирающий от голода и истощения. Карцеры переполнены избитыми людьми и представляют собой смрадные клоповники».

Ситуация не изменилась и через два года, когда её так описывал очевидец: «Каторжные плохо одеты, босы, несмотря на зимнее время, размещены в палатках. Дурно питаются, хлеб плохой, не выдается чая и иногда кипятку, вода добывается в грязной яме. Много больных, медицинская помощь почти отсутствует, часто применяется телесное наказание…»

Рекомендуемые материалы
Большая нефть Сахалина
Судьба дальневосточной нефти в первой половине XX века
Первые на востоке
Тест, который покажет, что вы помните о русских первооткрывателях Дальнего Востока
«Керосин-вода» Сахалина
Как нашли первую нефть Дальнего Востока
Новости smi2.ru