"

Прокрутите Вниз


Место для будущего города Хабаровска было выбрано в июне 1854 года, за несколько лет до окончательного присоединения к России левого берега Амура. «Вот где будет город», — указал тогда с борта парохода «Аргунь» на прибрежную скалу Восточно-сибирский генерал-губернатор Николай Муравьёв. Но мало было выбрать подходящее место, город ещё предстояло построить на пустынном берегу посреди амурской тайги. Эта нелёгкая задача выпала на долю солдат и офицеров 13-го Сибирского линейного батальона. Об их непростой судьбе специально для DV расскажет историк Алексей Волынец



«13-й линейный…»


Так сложилось, что у многих народов есть предубеждение к числу 13, которое считается несчастливым и приносящим неудачи. Едва ли это суеверие имеет реальные основания, но в истории первых строителей Хабаровска «чёртова дюжина», действительно, соседствует с трагедией.


13-й батальон был создан в Иркутске в 1829 году в числе пятнадцати других «линейных батальонов». На языке военных Российской империи «линией» тогда называли государственную границу — по сути это были именно пограничные части, охранявшие на востоке Сибири самые отдалённые рубежи нашей страны. Казалось бы, солдатам этих батальонов не угрожали никакие беды, кроме обычных тягот жизни в глухих гарнизонах, отдалённых на тысячи вёрст от всех войн, гремевших в то время в Европе и Азии.


Но середина XIX столетия изменила размеренную жизнь «линейцев», как именовали в ту эпоху пограничников. Когда Восточно-сибирский генерал-губернатор Николай Муравьёв в Забайкалье на берегах реки Шилки стал строить первые пароходы и речные суда для Амура, именно солдатам 13-го батальона, чьи пуговицы на мундирах и шинелях украшала соответствующая цифра, пришлось немало потрудиться на подсобных работах. Как вспоминал весну 1855 года один из очевидцев: «Солдаты таскали громадные брёвна, распиливали их на доски, сбивали плоты и сооружали баржи. Солдатики копошились везде, как муравьи, и отовсюду раздавались то глухие постукивания топоров, то звонкий грохот кузнечных молотов, то пронзительный визг пил. А над всем этим хаосом суетливой работы носились звуки возбудительной песни: “Эй, дубинушка, ухнем! Эй, зелёная, сама пойдёт!..”»


Спустя год рядовые и офицеры 13-го батальона встречали новую весну уже не в Забайкалье, а на тысячи вёрст к востоку — в устье Амура. Им довелось проплыть всю великую реку до побережья Татарского пролива, где осенью минувшего 1855 года их товарищи, участники первых «сплавов», отразили атаку британского флота. Сам 13-й батальон так и не поучаствовал в боях — его встреча со смертью была впереди…


Весной 1856 года, когда закончилась война России против коалиции Англии и Франции, в дикой тайге возле устья Амура находилось около четырёх тысяч русских войск. Прокормить их в этой глуши стоило больших усилий и средств, поэтому командование решило немедленно вернуть большую часть солдат в Забайкалье, поближе к обжитым местам Сибири. Если ранее солдаты преодолели весь Амур, плывя вниз по течению, то теперь им требовалось проделать обратный путь вверх по реке. Для возвращавшихся от устья амурские волны становились не удобной речной дорогой, а тяжелейшим препятствием — почти три тысячи вёрст по извилистому руслу предстояло пройти против сильного течения, двигаясь между безлюдными таёжными берегами.


Первые отряды возвращавшихся двинулись в обратную дорогу в июне 1859 года. Самая же последняя группа из трёх рот 13-го и 14-го батальонов начала возвращение на исходе лета, двинувшись вверх по Амуру лишь 8 августа. Этой группе предстояло идти тысячи вёрст под началом командира 13-го батальона подполковника Облеухова.


32-летний Александр Никанорович Облеухов командовал своим батальоном второй год. Сын генерала, военную службу он начал гвардейцем в столичном Петербурге, но опыта реальных боёв не имел. Во время подготовки первого «сплава» по Амуру весной 1854 года подполковник Облеухов поразил штабное начальство стихами собственного сочинения, посвящёнными генерал-губернатору Муравьёву:


Порадовал ты нас приездом,

Но дал лишь на себя взглянуть

И уж сулишь нам грусть отъездом,

Собравшись в дальний, дивный путь.


Хоть нам и жаль с тобой расстаться,

Но ведь Амур тебя зовёт,

И мы должны тем утешаться,

Что там тебя бессмертье ждёт.


Гряди ж, герой, среди молений,

Теплящихся во всех сердцах;

Русь от тебя ждёт приношений,

Каких не сделал и Ермак!


Молниеносным соображеньям

Твоим ни в чём препятствий нет:

Ты нам назначен провиденьем,

Чтоб Старый с Новым сблизить свет.


Самому герою этих рифм, генералу Муравьёву, лесть Облеухова по вкусу не пришлась. Однако, в остальном экзальтированный поэт в подполковничьих эполетах казался всем примерным служакой — причиной трагедии он станет, лишь оказавшись в экстремальной ситуации, посреди Амурской тайги.



«Батальон ждал пробуждения командира…»


В низовьях Амура за организацию движения войск отвечал капитан 1-го ранга Пётр Казакевич. Опытный моряк, участвовавший во всех трёх «сплавах», он предупредил подполковника Облеухова о риске позднего возвращения — «запоздав почти на месяц, подъём по Амуру будет тяжёл». Казакевич советовал командиру 13-го батальона отложить возвращение до весны следующего 1857 года. Но Облеухов отказался — у него были личные поводы для спешки, а единственный раз проплыв вниз по Амуру, он не представлял всю сложность обратной дороги.


Главный руководитель русских сил на Амуре, генерал-губернатор Муравьёв, лично проведя два первых «сплава» 1854-55 годов, в третьем не участвовал, отбыв в столицу на коронацию нового императора. Очередной «сплав» 1856 года и подготовка к выводу войск из устья Амура велись без него. Поэтому подполковник Облеухов имел возможность проигнорировать мнение опытного Казакевича, ссылаясь на «решительное приказание вернуться», якобы полученное от начальства в Забайкалье.


Реальная причина для спешки была совсем иной. Как вспоминал позднее один из сослуживцев подполковника: «Облеухов в это время был женихом красивой и очень богатой девушки Александры Курбатовой, свадьба его была отложена до возвращения; кроме того, он не хотел упустить случая отличиться более других, проплыв на устье Амура и возвратясь в Шилку в одну навигацию…»


Командир 13-го батальона спешил вернуться в Забайкалье к невесте — дочери самого богатого купца в забайкальском городе Верхнеудинске (ныне Улан-Удэ). Поэтому все предупреждения о риске оказались бесполезны, и 8 августа 1856 года 374 человека, включая самого Облеухова, на тридцати лодках двинулись против течения могучей реки, стартовав от Мариинского поста в устье Амура.


С собой отряд Облеухова, помимо оружия, захватил продовольствия на 45 суток. В дальнейшем продовольствие планировали получать на немногочисленных казачьих постах, расставленных вдоль северного берега Амура.


Преодолеть весь путь против течения на вёслах было невозможно, и солдатам нередко приходилось идти по дикому берегу, вытягивая за собой лодки подобно бурлакам. Свидетелем этого стал забайкальский казак Роман Богданов: «13-й батальон мы обогнали в 15 или 20 верстах выше Мариинска; солдаты совсем не умели идти бичевой и страшно мучились, чем только напрасно изнуряли себя… Жара была страшная».


Казак Богданов, будучи одним из немногих грамотных, служил курьером, перевозившим сообщения между Забайкальем и устьем Амура. У него было немало знакомых в батальоне с несчастливым номером, их рассказы и личные наблюдения Богданов записал в дневнике, сохранив до наших дней эту страшную историю, как она виделась не большому начальству в штабах, а простым «нижним чинам», казакам и солдатам.


Ещё ничто не предвещало трагедию, но многие из отряда, возглавляемого командиром 13-го батальона, уже были обречены на смерть. Офицеры и генералы потом попробуют разобраться в причинах и виновниках трагедии, но рядовые однозначно возлагали вину на своего командира, подполковника Облеухова. «Очевидцы, которых мне пришлось спасти от голодной смерти, — свидетельствуют записки казака Романа Богданова, — рассказывали следующее: полковник Облеухов, пред отправкой его на Амур с батальоном, высватал себе невесту у богатого верхнеудинского купца и так был огорчён разлукой, так часто бредил скорейшим свиданием с нею, что целые ночи проводил без сна, а утром засыпал и не приказывал беспокоить его; вследствие этого, весь батальон ждал пробуждения командира и не имел права трогаться с места. Также говорили, что на одном и том же ночлеге приходилось жить от 2 до 3 дней; дорогой задавались пиры в честь именин будущей жены, тестя и тёщи, а равно праздновались стоянкой на месте все царские и церковные праздники. В этих торжествах и стоянках незаметно прошло лето…»



«Это обстоятельство немного опечалило солдат…»


Спустя два месяца тяжёлого пути, в начале октября 1856 года, отряд Облеухова достиг лишь местности, где ныне находится город Благовещенск. Отсюда до истоков Амура, где в месте слияния рек Шилки и Аругни в то время начинались русские поселения, оставалось ещё долгих 883 километра.


Первый тревожный признак заметили 4 октября. «Утро чрезвычайно холодное, в стакане на лодке замёрзла вода», — записал в походном дневнике подполковник Облеухов. Зима в тот год, действительно, пришла на Амур рано и оказалась очень суровой. Спустя трое суток подполковник запишет: «В первый раз выпал довольно глубокий снег. Это обстоятельство немного опечалило солдат…»


"

Прокрутите Вниз


21 октября в 150 верстах к северо-западу от современного Благовещенска лодки отряда Облеухова достигли небольшого казачьего поста, располагавшегося на левом берегу Амура, напротив устья одного из его южных притоков — речки Кумары. Три века назад именно здесь располагался хорошо укреплённый Кумарский острог, основанный первопроходцами Ерофея Хабарова. В 1856 году казачий пост представлял из себя лишь одну землянку с печью.


У Кумарского поста отряд Облеухова и застигла зима — не календарная, а природная, начавшаяся в том году рано. Если 23 октября на Амуре заметили первые льдины, то спустя всего двое суток гладь реки покрыла «шуга» — мелкое ледяное крошево, предшествующее замерзанию. Отряд всё же попытался плыть дальше, но как записал в дневнике Облеухов: «Пройдя вёрст пять, были остановлены густым льдом, заставившим нас возвратиться…»


Свыше двух недель отряд оставался у Кумарского поста — доедали остатки припасов и ждали, когда Амур окончательно покроется крепким ледяным панцирем, по которому можно будет, как по дороге, идти сквозь заснеженную тайгу. Солдаты рубили берёзы и готовили самодельные сани. Продукты тем временем подходили к концу. За долгие месяцы таёжного похода износились и обувь с обмундированием, что ещё больше усугубляло трудности начинающейся зимы.


«Казалось, что сама природа вооружилась против нас, — вспоминал позднее Облеухов. — Кругом утёсы и густой лес, а дичи нет. Несколько отличных стрелков два дня ходили в хребтах и не имели случая разрядить винтовки. Пробовали ставить морды (плетёные из ветвей рыбацкие снасти — DV) и не добыли ни одной рыбы, а её здесь летом так много, что иногда сазан из камыша у берега сам прыгает в лодку к немалому удивлению гребцов…»


Дичи в окрестностях, действительно не было — её распугали войска, проходившие по берегам Амура три последних года подряд. К 7 ноября река наконец полностью покрылась прочным льдом и через двое суток отряд двинулся пешком по Амуру, обходя встречавшиеся полыньи. С 11 ноября из продуктов у солдат оставался лишь небольшой запас сухарей.


Особенно мучительными становились ночи в тайге на морозе. Спустя почти два десятилетия, сам подполковник Облеухов вспоминал их так: «Выбрав место вблизи леса, солдаты тотчас же принимались разгребать снег, чтобы достать травы: без неё невозможно было зажечь обледенелые древесные ветви. Затем кипятили в походных котлах воду. Вместо чая солдаты варили траву и древесную кору, отогревая этой безвкусной жидкостью свои окоченелые члены. Под открытым небом, при 20° мороза и без тёплой одежды, солдаты не могли заснуть, не рискуя отморозить руки или ноги, а потому дремота ещё более изнуряла их. В таком апатическом состоянии мы проводили семнадцать часов в сутки. К довершению грустной картины часто слышен был вой волков, бродивших стаями в ожидании верной добычи. Изнурённые солдаты не имели сил глубоко закапывать трупы умерших. Не ради эффекта упомяну о том, что нападениям волков случалось подвергаться солдатам совершенно обессилившим, но ещё с признаками жизни…»



«Питаясь человеческим мясом, ожидая смерти…»


С этого времени начался распад отряда — отдельные группы голодных, обессилевших людей либо брели в снегу, либо надолго оставались у костров, не имея сил двигаться дальше. Подполковник Облеухов фактически бросил своих солдат — прихватив оставшуюся лошадь и последние четыре фунта крупы, он отправился вперёд под предлогом поиска помощи. От голода подполковник не умирал — накануне, по показаниям очевидцев, он съел свою любимую собаку.


Остававшимся в тайге солдатам подполковник отдал бычью шкуру, которой укрывался от мороза. Измученные голодом люди начали варить её, чтобы попытаться съесть. Согласно позднейшим воспоминаниям Облеухова, перед отъездом к нему обратился унтер-офицер по фамилии Просеков «с вопросом, заставившим меня содрогнуться, он интересовался нельзя ли взять на съедение труп умершего утром солдата...»


Дальнейший ужас описал простой забайкальский казак Роман Богданов, ставший спасителем для многих из несчастного отряда Облеухова. К середине декабря 1856 года в посёлке Усть-Стрелка, на тот момент самом восточном из русских селений близ Амура, от кочевников-эвенков узнали про умирающий отряд. Местные казаки тут же отправились на помощь.


Как вспоминал Роман Богданов: «В Усть-Стрелке снарядили транспорт из 24-х казачьих лошадей, и, снабдивши его провизией и тёплой одеждой, которую можно было найти в Усть-Стрелке, отправили меня и 6 казаков встречать голодающих и снабжать их провизией. Подполковник Облеухов приехал в Усть-Стрелку в день нашего выезда. Это было около середины декабря».


"

Прокрутите Вниз


Дальнейшие воспоминания забайкальского казака рисуют страшную картину: «Ниже Албазина, около сидевшей на мели баржи с мукой, было несколько трупов умерших солдат — объелись с голода мукой и померли. Ниже этой баржи встречались раздирающие душу картины: солдаты, голодные, шли пешком при 35° мороза, в одних шинелях и фуражках, полуживые, обезображенные морозом, закоптевшие от дыма до неузнаваемости; одним словом, близко знакомого человека нельзя было узнать; руки и ноги изуродованы морозом…


На одном острове посреди Амура было много трупов, замёрзших в разных позах и, большей частию, погибших, должно полагать, от голода; у некоторых трупов были обрезаны задние части. На этом острове застали человек 20 или 25 живыми, которые по случаю неимения сапогов и разным другим причинам, не могли идти далее и остались тут, питаясь человеческим мясом, ожидая смерти.


В числе этих людей был раньше мне знакомый, унтер-офицер Безобразов; этот сознался, что ел человеческое мясо; а другой, юнкер Комаров (забайкальский уроженец), отпирался, что человеческое мясо не ел, а питался ремнями и кожей от ранцев и разной брошенной обувью. Он рассказывал случай, бывший с ним до нас дней за 10-ть: На острове было всего не менее 50 человек, почти все ели мясо мёртвых солдат, которое всем опротивело. В один прекрасный день, вечером, придумали бросить жребий — кого утром зарезать из живых, не будет ли мясо приятнее для пищи; жребий выпал на Комарова. С отчаяния, Комаров не спал всю ночь, молился Богу об избавлении его от этой смерти и, почти в чувстве невменяемости, пошёл в лес, чтоб помереть с голоду, чем хотел избавиться от съедения. Только что начало светать, он побежал с острова в протоку, против которого большая скала, увидел на протоке под скалой волка и убившегося падением со скалы изюбря; не веря глазам, Комаров начал звать своих товарищей; кто был в состоянии ходить, явились на зов, бывшие в силах разрезали зверя на куски и ушли с острова, а те, кто не мог идти далее, остались опять на этом острове ждать смерти…»



«Всякое следствие было бы слишком невыгодно…»


Казачий караван с едой и одеждой спас многих. Но из 374 человек отряда Облеухова к декабрю 1856 года умерли 98. Трагедия потрясла всех — однако никаких официальных последствий не было. Как позднее вспоминал генерал-майор Иван Венюков, прибывший в то время на берега Амура: «Несомненно, что случай людоедства был... В 1857 году один из этих людоедов находился на устье Зеи, то есть в теперешнем Благовещенске, и отбывал эпитимию (церковное наказание — DV), которая была на него наложена духовными властями. Об уголовном преследовании, разумеется, не было и речи, потому что всякое следствие было бы слишком невыгодно — не для солдата, а для начальников».


Подполковник Облеухов отделался минимальными последствиями: вернувшись из несчастного похода, он сразу начал лечиться от «расстройства рассудка». Его понизили на один чин и вскоре уволили из армии «по болезни», что, однако, не помешало Облеухову в дальнейшем служить начальником полиции в нескольких сибирских городах. Спустя полтора десятилетия он даже опубликовал в одной из столичных газет мемуары, попытавшись отрицать свою вину в трагических событиях 1856 года. Лучше бы Облеухов этого не делал — вместе с рассказами других очевидцев, неловкие попытки оправданий лишь подчеркнули его неблаговидную роль.


Генерал-губернатор Муравьёв, хотя и был в 1856 году за тысячи вёрст от Амура, однако считал себя ответственным за всё, что происходит на далёкой реке. Именно по его приказу главный участник спасения людей из несчастного отряда, казак Роман Богданов, тщательно и без прикрас записал воспоминания обо всех ужасах. Генерал-губернатор просил «хранить эти записки для будущего потомства», но опубликовать лишь после его смерти.


Новым командиром несчастного 13-го батальона стал штабс-капитан Яков Дьяченко. Его воинский чин соответствовал современному званию лейтенанта, в армии Российской империи штабс-капитаны обычно командовали ротами. Поэтому в соответствии со всеми нормами армейской бюрократии Дьяченко будет окончательно утверждён на более высокую должность лишь спустя два года.

Но именно в этот промежуток времени переживший трагедию 13-й батальон и его до конца не оформленный командир навсегда войдут в историю Дальнего Востока — ими будет заложен будущий город Хабаровск.


30-летний штабс-капитан Яков Васильевич Дьяченко происходил, как тогда говорили, из «малороссийских дворян» — был уроженцем Полтавской губернии, поместий и богатств не имел. Родился он ровно 200 лет назад — 21 марта (2 апреля по новому стилю) 1817 года. В отличие от прежнего командира 13-го батальона свою службу Дьяченко начал не в столичной гвардии, а в провинциальных полках на западной границе необъятной Российской империи. В биографии нового комбата не было громких военных событий, он, что называется, всего лишь честно тянул лямку трудного армейского быта в забытых богом глухих гарнизонах. Но именно ему предстояло стать первостроителем самого крупного русского города в Приамурье.



«Войска эти способствуют заселению края…»


Лето 1857 года 13-й батальон вновь встретил в тайге на берегу Амура. Земли к северу от великой реки ещё не были окончательно присоединены к России, и генерал-губернатор Муравьёв спешил до начала пограничных переговоров с китайцами построить здесь первые русские посты и селения.


Спустя два десятилетия очевидец и участник этих событий генерал-майор Иван Венюков издаст книгу «Воспоминания о заселении Амура». Он так опишет первые дни лета 1857 года в устье реки Зеи, там, где сегодня находится город Благовещенск: «Прибыл третий курьер, он привёз план предположенной Усть-Зейской станицы, очень изящно начерченный. Тут было всё: и церковь, и больница, и дома разных властей, и разные канцелярии (без этого уж нельзя); но проект, совершенно годный для сооружения города на Семёновском плацу в Петербурге или вообще где угодно, не подходил именно к равнине, на которой предполагалось его осуществить. Реки Зея и Амур дали почве этой равнины совсем не то очертание, какое требовалось по проекту. И вот чертежом полюбовались и свернули его, а первая улица в новой колонии потянулась вдоль гребня небольшой высоты по проекту капитана Дьяченко…»


Так новый командир 13-го батальона оказался среди строителей будущего города Благовещенска, который первые два года с момента основания назывался Усть-Зейской станицей. В конце лета 1857 года Яков Дьяченко трудился уже в 150 верстах к северо-западу от будущего города — строил вместе с солдатами ещё одно новое поселение. «На Кумаре, — вспоминал генерал Венюков, — в небольшой узкой долине левого берега Амура, против устья Кумары, где строилась станица Кумарская, я нашёл командовавшего 13-м батальоном капитана Дьяченко. Это был один из наиболее полезных деятелей по заселению Амура. Спокойный, ровный характер, распорядительность, умение обходиться с солдатами и казаками, с начальствами, доставили ему общее уважение амурцев. И у него в станице постройки шли живо, а число домов было значительнее, чем где-нибудь…»


В следующем 1858 году 13-му батальону и его командиру предстояло вести строительство ещё восточнее — там, где в Амур впадает река Уссури. Для восполнения прежних потерь в батальон прислали несколько десятков солдат из европейской части России — благодаря архивам, мы сегодня знаем, что новые строители прибыли на Амур из Саратова, Пензы, Перми и Нижнего Новгорода.


"

Прокрутите Вниз


В мае 1858 года генерал-губернатор Муравьёв добился от китайской империи Цин признания правого берега Амура частью России. Пока шли сложные переговоры с маньчжурами и китайцами, на земле, которой лишь предстояло стать русской, вовсю шло строительство. Как докладывал в Петербург сам Муравьёв: «13-й линейный батальон я расположил на правом берегу главного русла Амура, близ устья Уссури, в подкрепление казачьей линии на Амуре… Теперь войска эти способствуют к заселению края и учреждению почтовых сообщений...»


Так в последний день мая 1858 года капитан Яков Дьяченко и солдаты его 13-го батальона оказались на месте будущего Хабаровска. Именно они начали первые работы по строительству Хабаровки — военного поста, из которого позднее вырастет самый большой русский город на Амуре. Генерал Иван Венюков, тогда служивший офицером в штабе губернатора Муравьёва, сравнивая ход работ в новых поселениях, отметил, что лучше всего шло строительство у 13-го батальона: «Зато Хабаровка, поставленная на превосходном, возвышенном берегу, представляла утешительный вид. Здесь работы, под управлением того же Дьяченко, который в прошлом году строил станицу Кумарскую, шли очень успешно, возникали не только дома, но и лавки с товарами, даже заложена была небольшая церковь или часовня на пригорке, видном издалека».


Казармы 13-го батальона и первые строения будущего города располагались на склонах утёса, который сегодня украшает памятник Муравьёву-Амурскому. Полтора века назад здесь стояла и упомянутая Венюковым церковь — часовня Марии Магдалины, построенная солдатами 2-й роты 13-го батальона.


Подавляющее большинство рядовых тогда были неграмотными, поэтому они не оставили для нас мемуаров. В отличие от боевых подвигов или тяжёлых походов их труд посреди дикой тайги не считался у современников достойным подробного описания. Сегодня мы знаем лишь отдельные имена тех, кто основал столицу Хабаровского края — благодаря сохранившимся в архивах отдельным рапортам капитана Дьяченко поимённо известны примерно двести первостроителей. Среди них было несколько «нижних чинов», приехавших на берега Амура с семьями. Унтер-офицер (сержант) Пётр Казаков прибыл с женой Александрой и маленькой дочерью, рядовой Александр Мисюрокеев — с женой Марьей и двумя сыновьями. С жёнами приехали рядовые Харлампий Мурашев, Иван Гадольшин и Григорий Большешапов. Именно эти солдаты 13-го батальона и их родные стали первыми жителями будущего Хабаровска.



«Зная лично командира этого батальона…»


Только осенью 1859 года Яков Дьяченко получил чин майора и был официально утверждён в должности командира своего батальона. В июне 1860 года один из очевидцев освоения Амура так отозвался о 13-ом батальоне, сравнивая деятельность Дьяченко с прежней ситуацией: «Зная же лично командира этого батальона, смело могу сказать, что, не смотря на неимоверные труды, понесённые нижними чинами батальона, они и здоровы, и обеспечены всем необходимым».


Батальон основателей Хабаровска к тому времени не только оправился от былой трагедии, но и расстался со своим «несчастливым» номером. Отныне он официально именовался «3-й Восточно-Сибирский линейный батальон». Майору Дьяченко в то время пришлось, помимо своих солдат, заниматься и созданием Амурского казачьего войска, и размещением первых русских крестьян, переселявшихся в Приамурье и Приморье.


В 1859 году эти края по поручению Императорского географического общества посетил петербургский учёный-натуралист Ричард Маак. Он так описал плоды деятельности Якова Дьяченко и его батальона: «Многие места правого берега Уссури кипели жизнью; всё было в движении и занято постройкою необходимых для первого обзаведения изб и зданий, которые строились солдатами линейного батальона из Хабаровки».


«Батальон из Хабаровки» основал на берегах Амура и Уссури десятки сёл. Одна из новых казачьих станиц получила наименование Дьяченкова — в честь командира первостроителей.


В 1866 году, спустя восемь лет после рождения будущей столицы Хабаровского края, Яков Дьяченко был переведён на 700 вёрст дальше, в самую тогда глушь — руководить «Новгородской постовой командой», ныне территория посёлка Посьет на южной оконечности Приморья, где соприкасаются границы России, Кореи и Китая. Эти земли начали обживать ещё позже, чем берега Амура. Здесь Якову Дьяченко пришлось не только осваивать самый край нашей страны, но и руководить борьбой с набегами китайских бандитов-«хунхузов». Среди его подчинённых были и солдаты, составлявшие первый гарнизон будущего города Владивостока.


Жизнь Якова Васильевича Дьяченко завершилась в прямом смысле слова на посту. Весной 1871 года командующий «Новгородским постом» в возрасте 56 лет скончался от банальной простуды. В его биографии не было лихих атак и героических боёв, но плоды его трудов — наши дальневосточные города Благовещенск, Хабаровск и Владивосток — на весах истории значат не меньше любых подвигов.