"

Прокрутите Вниз

Посвящается светлой памяти магаданского блогера Ильи Ковякина, 

погибшего 2 апреля на ледовой переправе через реку Яну


Тундра, недалеко от границы лесной зоны


«Я живу в России, в самой крайней точке бытия. Я живу в России — это просто Родина моя»…Магнитола горланит очередную песню, бритоголовый водитель Валера в трениках и тёмных очках крутит руль, а вокруг — лишь белизна и тени. Белая позёмка льётся по замёрзшей реке, как вода, белое солнце описывает низкую дугу по белому небу. Только передний грузовик выделяется инородным пятном. Он медленно ползёт по чужому следу и вдруг грузно, словно нехотя, кренится набок.


— Думал взять на полколеса в сторону — ирокез пригладить, ребятам помочь. И на тебе… — хрипит рация вперемешку с виноватым матерком.


Валера жмёт на тормоз, влезает в белые валенки с надетыми поверх наколенниками и привычным движением тянется за лопатой.


— И ведь самую малость ошибся! — в сердцах восклицаю я, предчувствуя долгую возню в снегу.


— Он не ошибся, — сурово отрезает водитель. — Просто шёл первым и щупал дорогу. Легче по лезвию ножа пройти.



Осенью навигация по Северному морскому пути заканчивается. Доставлять грузы самолётом дорого — примерно 320 рублей за килограмм из Москвы в Певек. Поэтому тяжелейшая задача снабжения Чукотки ложится в основном на автомобильный транспорт. Обычных дорог на Севере мало. Ими непросто пользоваться даже летом: стоит пройти обильному дождю, и реки разливаются, а многокилометровые мосты строить дорого. Низины полны болот, поэтому трассы прокладывают по горам. Зимой перевалы намертво заваливает снегом.


К счастью, к тому времени «на землю ложится асфальт» — непролазные топи замерзают. Тундру покрывает сеть временных дорог — зимников. Иногда они открываются всего на пару месяцев, как трасса Певек — Айон, пересекающая океанический залив. Но даже это короткое время жизненно важно, чтобы забросить всё необходимое на будущий год. Иначе груз придётся втридорога доставлять вертолётами.



Порой зимники весьма комфортны — с разметкой и дорожными знаками. Благо, выбоины в ровном, вычищенном льду ремонтировать легко: залил водой — и готово. Увы, на Чукотке такие трассы редкость — в отличие от корявых вмятин в снегу, почему-то именуемых дорогой. Отправляясь в соседний город, водитель едва ли возьмётся гадать, продлится путешествие пару дней или неделю. Затерянные в чуждом опасном пространстве, привыкшие полагаться лишь на себя и на друга, эти обитатели Дальнего Востока независимы, как ковбои Дикого Запада. Они попадают на Север разными путями, но случайных людей здесь нет. Чтобы пообщаться с ними, я отправился автостопом из чукотского Певека в якутский посёлок Черский. Этот маршрут соединяет самый северный город России с «материком».



Певек — Рыткучи. Баллада о чукотском супермене


— Не волнуйтесь, мы мигом машину остановим! — два чукотских школьника протягивают мне шоколадный батончик. На него завистливо смотрит синеглазая хаски.


Я взмахиваю рукой, но фура проезжает мимо. Ребята самоотверженно бросаются в погоню на велосипедах. Один падает на прозрачном льду, но машина только ускоряет ход. Зато следующая тормозит. Колёса метров двадцать скользят по гладкому покрытию. Увы, она едет не в город Билибино, а на Купол — месторождение золота, разрабатываемое канадцами. Хотя до него сотни километров, тут у каждого найдётся что-то купольское — будь то струбцина, гаечный ключ или водительские очки, в которых весь мир символично отливает золотом. К месторождению из Певека ведёт роскошный зимник, покрытый аккуратным толстым слоем льда. Билибино ближе, но ехать туда во много раз дольше — у города, в отличие от корпорации Kinross Gold, нет денег на армию дорожных рабочих. Определить идущие туда фуры несложно по свисающим с бортов цепям, которые в трудные моменты надевают на колёса. Но попутчиков водители берут редко — кому охота делить ночью кабину с незнакомцем? Впрочем, и тут бывают исключения. Дальнобойщики рассказывают легенду о чукотском охотнике, который отправился через всю Россию воевать в Чечню и ночевал прямо в кузове, зарывшись в уголь. Но у меня, увы, нет сверхспособностей, и удача улыбается только через пять дней. Это не много и не мало — просто ещё один урок терпения, главной северной добродетели. Без неё тут далеко не уедешь и на самой лучшей машине.



— Куда нам торопиться? Мы и так на 9 часов Москву обгоняем! — говорят жители Чукотки, и с ними сложно спорить. Особенно когда они — за рулём, а ты — голосуешь на трассе.


Но вот по кромке Чаунской губы тянется караван фур и грузовиков. Я взбираюсь в кабину новенькой Скании. Урчит мотор, могучая машина набирает скорость. Блаженная езда заканчивается через час, когда мы съезжаем с купольской магистрали на чахлую, полузанесённую снегом дорогу на Билибино. Стрелка спидометра дрожит у отметки семь километров в час. Но и это — слишком быстро. Идущие сзади тяжело гружённые Камазы хрипят и проваливаются, их приходится вытаскивать. Второй урок терпения, третий, десятый, сотый…



Рыткучи — Бараниха. Раскопанная могила


Тахограф прерывисто пищит — дальнобойщикам каждые четыре часа положен отдых. Водитель Валера брезгливо пожимает плечами:


— Никак законодатели не поймут, что Северу нужны особые правила. Ну как здесь встать, когда с дороги съехать некуда? Перекрыть движение остальным? А если убегаешь от пурги? К тому же по правилам надо заглушить двигатель. В минус сорок так поступать — самоубийство! Менты это знают и пользуются. Останавливают нас в городах и штрафуют. Да и другие правила не лучше. Эта машина больше 90 километров в час сама не бежит, а я должен ограничитель ставить. Еле ползём по снегу — и все равно ABS нужна. Не работает она здесь, и точка!



Обедает караван у «Ёлочки» — стоянки, на которую водители каждый год приносят чахлое тундровое деревце и украшают его чем придётся: носками, забытыми лифчиками, а в основном — пустыми бутылками. Дальнобойщики в дороге пьют немного, но иногда опасность от спиртного подстерегает с неожиданной стороны.


— Приятель вёз грузовик водки. Повстречал якутов. Те предложили собольи шкурки взамен на пол-литру, другую. Он сдуру согласился, открыл дверцу — охотники и увидели его запасы. Так-то они тихие, а как выпили — погнались и давай стрелять. Столько бутылок побили! Насилу ушёл.


Водители собираются вместе, режут ножами сало и замороженные супы, наваренные женами во время коротких встреч.

— Иногда душ приму, переночую — и в новый рейс, — хмуро рассказывает Валера. — Зато летом семья за границей отдыхает. На заводе столько не заработаешь.

Он кривится — то ли от непрошеных воспоминаний, то ли от боли в руках. Идти «по рельсам, в точности повторяя изгибы колеи, физически тяжело, да и участок непростой:

— Здесь снег южаком дутый. Твёрдый и ломается. То ли дело Колыма. Там он тоже глубокий, но мягкий, как пух… Хорошо хоть морозы в этом году лояльные, жить можно.

Глоток чая из термоса, пара мечтательных фраз о далёком очаге цивилизации — городе Магадане, и снова качка на невидимых ухабах, километровые пробки посреди пустоты и многочасовые попытки вытащить застрявшую фуру. Очередное тщетное усилие, рёв двигателей, гул натянутых тросов.



— Никак, раскопал ты чукчанскую могилу, вот она и не отпускает!


— Да ты на дорогу взгляни! Точнее, на её отсутствие. И на строительстве обычных трасс воровать — милое дело, а здесь — сам бог велел. Перед любой комиссией отмажешься — мол, снегом задуло…


Через три часа капризная фура описывает дугу по целине и возвращается на «рельсы». Караван ползёт дальше. Насмешливо пищит тахограф — если верить ему, всё это время машины непрерывно двигались, и теперь пора отдыхать. Тундру окутала тьма, только неровный язык карабкающегося по сопке зимника проступает в свете фар. Кажется, он отрывается от земли и поднимается прямо в небо.



Бараниха — Билибино. Заполярный робинзон


Ночь. На взлётной полосе заброшенного аэродрома тихонько урчат фуры. У большинства есть особый котёл для разогрева двигателя на морозе, и всё же водители не глушат мотор до утра. Стёкла слегка приспущены, из щели в кабину тянет холодком. Постепенно из мглы проступает Бараниха — мёртвый посёлок горняков. В 1999 году прииск закрыли, а жителей вывезли. Теперь среди деревянных хибар бродят лоси. В покинутом доме к стене прибит рисунок — длинноволосая девочка, в футболке, под ярко-зелёной пальмой. В углу валяется страница из детской книжки: «Очень горевали мы, когда Ленин умер, но то, что он говорил, мы никогда не забудем. Мы стараемся все делать так, как он советовал. Работу, жизнь по-новому налаживаем». Последних жителей посёлка эвакуировали весной по «мылу» — тёплому, полурастаявшему снегу. Транспорт задерживался, угля не хватало. Чтобы хоть немного согреться, в котельной сжигали деревянные бараки эпохи социализма.



Одноглазый трактор тащит по улице домик на полозьях и длинную тяжёлую трубу. Ею дорожники проминают снег. Дальнобойщики этому, впрочем, не рады — проваливаешься после волокуши по-прежнему, а вот спасительную колею она стирает. Приходится снова «щупать дорогу». Водители говорят, что вместо трубы нужен клин, трактористы с ножами на поясе жалуются на 14-часовой рабочий день и просят машину побольше. Они великодушно ждут, когда фуры разъедутся, и лишь потом «чинят» зимник. Любопытный горностай выскакивает поглазеть на рычащее чудовище и тут же прыгает обратно в сугроб.


Ещё со вчерашнего дня в переговоры по вечно бурчащей рации вклинивается надтреснутый голос Палыча — грустного чукотского робинзона. Месяц назад его грузовик с прицепом намертво застрял. С тех пор незадачливый дедушка ждёт спасения, выпрашивая у водителей солярку и еду. Отказывают редко: каждый понимает, что от такого никто не застрахован. Могли бы кинуть трос и вызволить из плена, но Палычу не везло — когда шли мимо фуры, дул ветер, когда ни пурги, ни ветра не было, караван, как назло, не проходил. После двух недель бесплодного ожидания Палыч выбрался на попутке за «кальмарами» — тракторами «Кировец». Трактористы жидкую валюту взяли, но завязший по самые дверцы «Урал» вытащить не смогли.



Сегодня, наконец, есть и караван, и хорошая погода. Водители, покинув фуры, дружно долбят лопатами и ломами снег. Седой Палыч в чёрной ушанке топчется рядом, изредка проверяя узлы грузовика. Два каната натягиваются. «Урал» выгибается, как гигантский кот. Контейнеры кренятся, кто-то с воплем прыгает в глубокий снег. Ещё усилие — и грузовик неожиданно легко вырывается из плена.


— Что делать, если машина заглохла, а рядом никого нет? — спрашиваю я Валеру.


— Живёшь на автономке, печке.


— А если и печка сломалась?


— Значит, судьба твоя… – пожимает плечами водитель, объезжая снежный постамент, выросший за месяц вокруг грузовика Палыча. Сам освобождённый робинзон молча стоит в снегу и провожает спасителей. Скоро всех ждёт праздничный обед из дошираков в избушке электрика, где гостей встречают добрая сторожевая собака и злобный тойтерьер на тонких дрожащих ножках.



Билибино — Черский. Медовый человек


— Человек — это хаотическое сборище молекул, отягощённое подобием разума. А уж какой у меня разум, если я сюда мотаюсь?


Вислоусый помощник крутит руль старенького Камаза. Николай — курский фермер, у которого «уже четырнадцатая ходка на север», постоянно прикрикивает на него. Кружится бесконечная тундровая речка, кружится с ней в белом вальсе ледяной зимник, крутятся мысли самобытного философа, медленно созревавшие в путешествиях.



— Думаешь, ты умный и что-то понял в мире? Но не у одного тебя голова круглая. Я такого в дороге навидался, что моя и вовсе квадратеет!

Я механически киваю. Раннее утро, ещё недавно меня разбудил кочегар в котельной села Анюйск. Пока я ёрзал на заменяющей кровать отломанной спинке дивана, он истово кидал уголь в топку:

— Расхрапелся тут с тобой за компанию. Проснулся — а у меня температура всего 46 градусов!

За всполохами пламени проступают воспоминания о поездке по обычной — о чудо! — дороге от райцентра до Анюйска и случайных попутчиках — весёлых чукчах на снегоходах. Да не на каких-то Буранах, а на модных Ямахах — кожаные пазухи для ладоней на руле, чехол для карабина снизу. Выстрел — и пивная банка падает с камня. Звон стаканов, лосиный язык на закуску и неожиданная, выпадающая из общего смеха фраза: «Крайний Север — это брошенное стадо…»

— Здесь я скупаю рыбу, — фермер по-хозяйски обводит рукой пространство за стеклом. — Мы бы всю Россию ею завалили, если б не дурацкие квоты! Она в озёрах дохнет, пропадает от тесноты, а в Москве вместо чира и муксуна покупают втридорога норвежскую сёмгу.



На очередном ухабе из памяти вываливается городок Билибино — юкола втрое дешевле часа плохонького интернета, хостел по цене гостиницы. Зато на кухне — братство путешественников со всех уголков Чукотки. Один делится китовым салом, другой — копчёной лосятиной. «Брат, хочешь увидеть настоящие зимники — поезжай с нами на рудник. Вернёмся скоро, через месяц». В Арктике две вещи неуклонно поражают воображение: северное сияние над головой и мимолётная доброжелательность незнакомцев, от которой остро хочется жить.


— Взамен рыбы вожу из Курска мёд. Продаю по 350 рублей. Мог бы в три, в четыре раза дороже. Но хочу, чтобы меня всюду ждали. Приеду в село — и через десять минут каждая собака знает: медовый человек приехал!


Тщетно я ищу глазами табличку с надписью «Якутия», которая вроде бы висит на берегу. Чукотка прощается без лишних слов. Просто горизонт внезапно распахивается, и Камаз выезжает на простор Колымы. Здесь трещины шире, из них сочится вода. Прямую дорогу на Черский занесло, и эшелоны грузовиков едут за топливом и древесиной по тонкому льду.


— Мы привыкли считать живыми только людей и животных. Но гляжу я на льдины. Они тоже куда-то ползут по своим делам. Камень оставишь — через год его не будет. Думаю, во Вселенной труднее найти неживое, чем живое. И моё дело тоже живёт. С ним надо по-человечески.



Грузовик охает и зарывается в снег. Водитель раскачивает его взад-вперёд, пока машина не выбирается из ловушки. Дорога петляет между островами, покрытыми щетиной лиственниц. Уже несколько дней вокруг леса, а меня после голой тундры до сих пор изумляет каждое дерево.


— Быстрей пошевеливайся! Не слышишь — трещит! — орёт Николай не то на помощника, не то на свой Камаз, когда мы проезжаем мимо встречного бензовоза. Последний рывок — и грузовик благополучно выбирается на широкую двухполосную трассу — зимник «Арктика», идущий до Колымского тракта и связывающий Север с большой землёй.



Черский. Апофеоз


Чукча в кухлянке правит упряжкой собак. Сзади на нартах бородатый геолог в очках вздымает белый флаг, символизирующий то ли красное знамя, то ли российский триколор. Я гощу в Черском у резчика по кости Христофора Петрова. Его жена потчует меня пирожками, а мастер безостановочно выкладывает на алый бархат свои изделия. Наконец, он водружает на стол самую монументальную работу.


— Это наше будущее. Дорога на Крайний Север.


Костяные горы пробиты тоннелем с рельсами. Вокруг застыли самые разные существа.


— Олени в нартах стоят. Собака лает. Волки и рыси по лесу бродят, любопытствуют. Все звери радуются! Пока…



Мастер выразительно косится на оружие крошечных охотников.


— Шаман в бубен бьёт. Рыбак улов русским показывает. Большого чира поймал! Все люди радуются! Пока…


Христофор нависает над человечком в ушанке, по-наполеоновски заложившем руку за борт модного пальто, и легонько стучит по нему ногтём.


— Сам глава республики впереди! Видишь, какой важный — с портфелем!


— Тоже радуется?


— Ещё бы!



Через несколько часов АН-24, старенький и уютный, как сельский автобус, поднял меня над Колымой и устремился на юг. В резком свете луны внизу проплывали бесчисленные кляксы озёр и росчерки рек — уже не океан, но и не суша в полной мере. Недаром северяне говорят о материке как о чём-то далёком. В чёрном пространстве между болотами мерцали три сдвоенных огонька. А значит, сердито пищал тахограф, и звенели цепи на бортах, и три хмурых водителя, разминая усталые руки и тихонько матерясь по рации, связывали страну воедино.