Ёнэко Тоидзуми: ветка сирени в урагане

Интервенция в России, репрессии и Вторая мировая глазами японской женщины

Екатерина Бияк
19 декабря 2019
Женщина в кимоно на Светланской улице, 1920-е годы
В декабре 2019 года исполняется 45 лет Фукуйскому отделению «Общества японо-советской дружбы» (сегодня — «Общество японо-российской дружбы» префектуры Фукуи). Началась эта история благодаря одной женщине, Ёнэко Тоидзуми, которая в декабре 1975 года настояла на общем собрании клуба в маленьком городке Такэфу в префектуре Фукуи. Она стала свидетелем самых драматических моментов русской, японской и китайской истории ХХ века, сохранила их в памяти и из своих дневников создала книгу «Сирень и война».

Родина Ёнэко пережила поражение и два атомных удара, вторая родина — репрессии и предательства. Её старшие дети родились в СССР, двое младших — похоронены в Китае. Она вышла замуж за настоятеля буддийского храма во Владивостоке, но тот был призван на войну и пропал без вести на исходе Второй мировой — более десяти лет женщина искала его по разным странам.

Интервенция на Дальнем Востоке и Сибири

Эпизод Гражданской войны в период 1918—1921 годов, когда военные силы Великобритании, Японии, США, Италии и Канады находились на территории Дальнего Востока и Сибири с целью поддержки Белого движения и восстановления монархии. Является частью иностранной военной интервенции, в которой приняли участие 14 государств.

Ёнэко Тоидзуми родилась 5 мая 1912 года в городе Такамацу префектуры Кагава, что на острове Сикоку. В 1921 году, когда ей было девять лет, приехала во Владивосток к своей тёте Ясу и дяде Кузьме. Она поступила в начальную японскую школу, стала изучать русский язык и получила русское имя — Нина. Это было время, когда советская власть ещё не утвердилась на Дальнем Востоке, и эхо усталой Гражданской войны доносилось до Ёнэко: в городе маршировали интервенты, периодически доходили новости о боях с «красными партизанами».

Японская армия, захватившая территорию от Хабаровска до Благовещенска, находилась во Владивостоке. По городу пронёсся слух, что придут «красные партизаны», и это вызывало панику среди японцев. Нина о том времени вспоминает: «Партизаны дикие и жестокие, убивают людей. Во Владивостоке может повториться трагедия Николаевска, произошедшая два года назад… Сохрани Бог! Упаси Бог!» — так говорили японцы и обращались в консульство Японии, чтобы подать заявку для скорейшего возвращения на родину. Японцы боялись партизан, называли их «дикарями», а русские ненавидели японских военных, называли их «дикарями». Я перестала понимать истинное значение слова «дикарь» и посмотрела в словаре. Там было написано, что «дикарь — человек, который хладнокровно совершает жестокий и зверский поступок». Объяснение было и понятное, и непонятное".


Японские школьники во Владивостоке

Wikimedia Commons

Николаевский инцидент

произошёл в мае 1920 года в Николаевске-на-Амуре в Хабаровском крае. Красные партизаны разгромили японский военный гарнизон и расправились с мирными жителями. В результате город был полностью уничтожен, а инцидент послужил предлогом для оккупации Японией Северного Сахалина.

В то же время Нина познакомилась с друзьями дяди и тёти — российскими подданными греком Дениякосом и его японской женой Маса. Они вместе с дядей состояли в партии максималистов и воевали за революцию, сами были партизанами.

Маса и Дениякос сразу понравились Нине. Дениякос работал капитаном пограничного судна на побережье Приморского края, поэтому дома почти не бывал. Вернувшись из моря, он приходил в гости к дяде Кузьме и тёте Ясу и говорил о дикой красоте побережья Приморского края, о жизни коренных малочисленных народов, пересказывал их национальные легенды и сказки… Нина говорит, что между Дениякосом и его женой Маса была очень сильная связь, он говорил, что никогда не отпустит её.

«Это супружеская любовь? — размышляла Нина. — Я не могла сказать, что между тётей и дядей нет любви, они тоже сильно любят друг друга. Но их любовь отличается от любви супружеской пары Дениякос — мне так казалось, но больше этого я не смогла понять».

Эвакуация в Японию состоялась в 1922 году, но, несмотря на всеобщую панику, во Владивостоке всё же осталось около сотни японцев, в том числе и семья Нины, и она вспоминает, как жил город с приходом советской власти. Девочке казалось, что не изменилось ничего: так же готовились к Рождеству и покупали ёлки на площади, так же белили стены к Пасхе. Однажды донёсся слух о смерти Ленина, но как он умер, она не знала. А потом были восстановлены дипломатические отношения, снова открылось японское консульство, и Нина наконец пришла на настоящий приём.

Тогда она впервые услышала, что новым руководителем государства стал «великий Сталин»: «Мне кажется, что русские любят ставить слово „великий“ как приставку перед именами. Ещё неизвестно, великий Сталин человек или нет, но уже так говорят». А дальше — обстановка в городе начала меняться: приказали снять и сжечь все иконы, переименовали улицы, выгнали священников, аристократов и торговцев — их увозили куда-то навсегда, и никто не знал, куда и почему.


«Похоронена вместе с любимым»

Осенью 1924 года в дом к тёте и дяде ночью вошли несколько вооружённых людей из ГПУ. Они провели обыск, но ничего не нашли, но наутро увели с собой дядю Кузьму. Он говорил: «Это ошибка, я скоро вернусь», но так и не вернулся: его посадили в тюрьму, как и ещё 60 человек со всего города. Узнав об этом, Дениякос решил ехать в Москву: «Сталин — наш товарищ. Несмотря на то что мы находимся в разных партиях, мы, максималисты, во время революции тоже воевали за освобождение народа. А теперь этих людей арестовали и сослали. Это ошибка».

Ёнэко с тётей Ясу

Личный архив Ёнэко Тоидзуми

Через год дядю Кузьму выпустили — он был тощий и больной: его заставили выйти из партии максималистов, но сделать его большевиком не удалось. Тогда же вернулся во Владивосток и Дениякос. Он рассказывал, как полгода в Москве ждал разрешения на встречу со Сталиным, как закончились деньги и приходилось нищенствовать, как он всё же дождался аудиенции, и Сталин вежливо выслушал гостя и пожал ему руку… Ёнэко вспоминает, что слушала Дениякоса и боялась, что он спросит, где же Маса.

А Маса исчезла. После того как уехал муж, она служила в немецкой семье, но и они покинули Владивосток, лишив Маса работы. Нина потом видела её лишь однажды, случайно, во дворе большого дома, где на втором этаже, видимо, был дом терпимости. Маса, в открытой одежде и с большим слоем косметики, утешала какого-то пьяного, громко рыдающего моряка… Нина окликнула её, и Маса растерялась: «Почему ты здесь? Нельзя приходить в такое место! Забудь, что мы встретились, и никому не говори».

Вернувшись домой, Нина несколько раз хотела рассказать тёте о том, что видела. Но всё же решила сдержать обещание. Дениякос ушёл искать Маса сразу же после возвращения и не вернулся. Оба пропали без вести.

Только весной 1995 года, спустя 70 лет, престарелая Ёнэко Тоидзуми узнает об их последних днях. По словам их соседа-старичка, в 1938 году, в страшные и мрачные времена сталинских репрессий, их арестовали и по сфабрикованному обвинению расстреляли. Ёнэко вспоминает: «Маса, которая была партизанкой и воевала за власть Советов, была обманута партией и умерла на чужой земле. Я не могу вспоминать без слёз эту маленькую несчастную японку. Но, может быть, я зря оплакиваю её. Возможно, Маса была счастлива, потому что, хотя её смерть и была насильственной, она похоронена вместе с любимым мужем в лесу, на склоне горы в пригороде Владивостока».

«Грязная жизнь взрослых»

В 1927 году Нина поступила в женскую гимназию в центре города. Там познакомилась с русскими девочками, узнала, что такое пионерия, и едва не была исключена за то, что у неё нет советского гражданства, по велению хамоватой и громкоголосой директрисы. Затем был рабфак и три года учёбы на педагогическом факультете Государственного Дальневосточного университета. В это время Нина окунулась в настоящую советскую студенческую жизнь: праздничные вечера и танцы, поездки «на картошку» в колхоз, рабочее общежитие, молодёжный лагерь, новые знакомства и расставания — переселение всех этнических корейцев в Среднюю Азию и первые в её жизни похороны. Ёнэко вспоминает о своём однокурснике, улыбчивом рубахе-парне Васе, который вместе с другими студентами был отправлен «в помощь» в шахту в пригороде Владивостока — университету не хватало угля для отопления аудиторий. Парни временно поселились в рабочем городке, девушки приезжали к ним в гости… И однажды он в шахте погиб — вместе с ещё одним студентом и несколькими рабочими.

«Это был тот самый шутник Вася, которого все любили, — вспоминает Ёнэко. — Три дня назад он был такой бодрый, продемонстрировал свой танец в клубе, всех этим рассмешив. Когда я увидела его, он сказал: „Меня встречают — это очень приятно!“ Тот Вася, который такими словами вызвал улыбку на уставших лицах… Не верится! Вечером этого дня с однокурсниками тело доставили в университет. Я обомлела от его изменившейся внешности… Это было такое время, когда студентам приходилось становиться рабочими, не будучи знакомыми с такой жизнью. С какими чувствами жили студенты в то время? Ни в коем случае нельзя было говорить откровенно. Если пожалуешься, если выступишь против, то исчезнешь бесследно навсегда…»

Ёнэко с подругами с рабфака

Личный архив Ёнэко Тоидзуми

Изнанку «грязной жизни взрослых», как она это назвала в воспоминаниях, Нина узнала вскоре, когда к ней, гражданке Японии и активной студентке владивостокского педагогического факультета, подошёл на улице человек из ГПУ. Она растерялась: в мозгу пролетали мысли про обвинения в шпионаже, про усиленный контроль над иностранцами, про дядю и тётю, которые останутся одни, и как на них это отразится… Безликий человек в кабинете в красном здании в центре города предложил японской студентке Ёнэко обучение в московской академии — в обмен на информацию о тех, с кем она дружит. Перед ней встал большой моральный выбор: она не могла заставить себя шпионить. Она понимала, что если откажется от их требования, то её могут выгнать из университета и выслать из России. Кроме того, Нина помнила о дяде и боялась, что её отказ повлияет на меры ГПУ в его адрес. «Я не могла этого допустить, — вспоминает она. — Если я соглашусь, то многие невинные русские, поддерживающие доверительные отношения с японцами, могут погибнуть. Тогда я всю жизнь буду чувствовать себя доносчиком и меня будет мучить совесть за предательство. В душе продолжалась борьба».

Чтобы убедить Нину, следователь показал ей список японцев, которые уже согласились на сотрудничество, — среди них было несколько знакомых имён. Девушка так распереживалась, что не смогла ответить ни на один вопрос — и её отпустили домой «подумать», запретив кому-либо рассказывать об этой встрече. И больше ни разу ГПУ её не вызывало. Но после этого случая Нина прекратила все контакты с прежними друзьями, особенно с японцами, перестала ходить на вечеринки и встречи: «Я была уверена, что никого не предам. Иногда я видела того японца, фамилия которого была в списке, и не могла смотреть на него прямо, а он держался преспокойно. Ему уже нельзя доверять, я узнала, что существует человек с двойным лицом».


Жизнь в буддийском храме

А в 1933 году Ёнэко вышла замуж за Тоидзуми Кэнрю, настоятеля буддийского храма Урадзио Хонгандзи во Владивостоке. Они познакомились, когда она проходила практику в детском саду для японских детей. Господин Тоидзуми согласился помочь ей справиться с ними. Нина не рассказывала русским друзьям о том, что её муж не просто японец, а буддийский священник — она собиралась порвать все отношения с ними: «Я считала, что от этого и будет хорошо. Я предчувствовала, что грядут грустные, печальные и страшные события, потому что ГПУ настойчиво выявляет русских, которые ходят к японцам».

Ёнэко с мужем Тоидзуми Кэнрю

Личный архив Ёнэко Тоидзуми

Семейный быт полностью захватил Ёнэко. Скоро у четы Тоидзуми родился первенец — Коодзи. Они жили в буддийском храме, но их жизнь мало отличалась от жизни других горожан: отстаивали очереди, искали возможность обеспечить семью, а однажды прямо в доме были ограблены — вор унёс дорогую шубу, специально сшитую для Кэнрю. Супруги обратились в милицию, но там только пожали плечами: «Попробуем расследовать». А через некоторое время Ёнэко встретила на улице человека в этой шубе, снова обратилась в милицию, но помощи не получила. В конце концов они поняли, что не могут надеяться на милицию и что сами должны защитить себя. Поэтому, когда воры залезли в дом во второй раз, Кэнрю Тоидзуми купил браунинг.

В то же время репрессии набирали обороты: количество пропавших «антипартийных элементов» увеличивалось, и они исчезали всё чаще. Власть строго контролировала народ жёсткими законами и полностью лишила свободы слова. За японскими резидентами следили круглосуточно, русские перестали общаться с иностранцами. Когда японское правительство объявило о заключении японо-германского договора, владивостокская диаспора оказалась в шатком положении: договор был прямым вызовом Советскому Союзу.

Вскоре начались «ответные действия». В декабре 1936 года состоялся одновременный обыск у всех одиннадцати оставшихся во Владивостоке семей. К Тоидзуми, где только недавно родилась дочка Акэми, пришли ночью, перевернули весь дом и арестовали мужа. Ёнэко долго не могла поверить, что невинного человека могут осудить, но Кэнрю обвинили в хранении денег в ящике для пожертвований и приговорили к одному году тюремного заключения — вместе с ним в тюрьму отправились ещё десять японцев. А вскоре забрали и дядю Кузьму по обвинению в шпионаже.

В прошлом Кузьма Дмитриевич Серебряков был революционером, потом работал, открыл специальную техническую школу при заводе, сам стал её преподавателем. «Он бескорыстно отдавал свои знания и силы воспитанию молодого поколения, — пишет Ёнэко. — Он любил свою страну, работал с энтузиазмом, любил мир. И такого человека родина обвинила в „шпионаже“, что было очень страшным преступлением. Его жена — японка, приёмная дочь — японка. Дочь выросла и вышла замуж за японца, не просто японца, а священника, „реакционера“. Этого достаточно для обвинения в шпионаже». Скоро оказалось, что в тюрьме дяди уже нет — его отправили в ссылку. Видя, как плачет тётя, Ёнэко приняла решение прекратить с ней все контакты — чтобы не сделать их семье ещё хуже. Так она осталась совсем одна.

Антикоминтерновский пакт

Международный договор между Германией и Японией, заключённый 26 ноября 1936 года, задача которого была не допустить распространения коммунистической идеологии в мире.

В прошлом Кузьма Дмитриевич Серебряков был революционером, потом работал, открыл специальную техническую школу при заводе, сам стал её преподавателем. «Он бескорыстно отдавал свои знания и силы воспитанию молодого поколения, — пишет Ёнэко. — Он любил свою страну, работал с энтузиазмом, любил мир. И такого человека родина обвинила в „шпионаже“, что было очень страшным преступлением. Его жена — японка, приёмная дочь — японка. Дочь выросла и вышла замуж за японца, не просто японца, а священника, „реакционера“. Этого достаточно для обвинения в шпионаже». Скоро оказалось, что в тюрьме дяди уже нет — его отправили в ссылку. Видя, как плачет тётя, Ёнэко приняла решение прекратить с ней все контакты — чтобы не сделать их семье ещё хуже. Так она осталась совсем одна.

Через некоторое время Ёнэко смогла навестить мужа в тюрьме. Вместе с жёнами других заключённых — русских и японских — она стояла у высокого кирпичного забора и смотрела, как открываются огромные тяжёлые железные ворота. И как только дверь открылась, все посетители побежали внутрь тюрьмы как можно быстрее. Там стояло несколько серых зданий. Ёнэко на свидание с мужем взяла детей, поэтому шла медленно, сжимая руку трёхлетнего сына, чтобы он не убежал. Она ожидала найти маленькие каморки с зарешеченными окнами, но место для встреч напоминало огромный тёмный ангар. Охранники наблюдали за всеми, но решёток не было.

Из дальнего конца ангара появились мужчины в шеренге по двое. Их сопровождал конвоир. На них не было цепей, издалека они совсем не походили на заключённых. Объявили о продолжительности встречи, и каждый начал искать своего родного человека. Стало шумно. Русские обнимались и плакали, другие целовались и плакали. Японцы стояли друг напротив друга и тихо разговаривали… Кэнрю Тоидзуми похудел, но был здоров. Он был самым молодым среди одиннадцати японцев — у него не было обречённого выражения лица, как у остальных. «Как только он увидел старшего Коодзи, — пишет Ёнэко, — сразу нагнулся и поднял его обеими руками: „Ты стал тяжёлый! Ты подрос!“ Коодзи, хлопая отца по щекам своими маленькими ручками, спросил: „Папа! Где ты был? Больше никуда не уходи!“ Муж отвечал: „Да, да“, — и кивал головой. На глазах у него выступили слезы. Он поглядывал на дочку Акэми, спящую на моей спине, и спросил: „О, она выросла. Хорошо растёт?“ Напоследок он мне сказал: „Тебе тяжело воспитывать одной, выдержи!“ Я не плакала».

Ёнэко каждый день приносила передачи в тюрьму. А однажды свёрток не приняли — это означало, что мужа здесь уже нет. Она похолодела: слышала, что русских отправляют в ссылку в Сибирь, читала о русских декабристах и о том, какие лютые морозы бывают там, о многочисленных смертях от такой жизни, но надеялась, что японцев всё же оставят во Владивостоке. А ещё через несколько недель в администрации города ей сообщили, что её виза больше не действует. Это значит, придётся уезжать. Одна из японских жён сказала: «Что делать? Без мужей оставаться во Владивостоке бессмысленно. Лучше вернуться — так для детей спокойнее».

Храм Урадзио Хонгандзи во Владивостоке, где жила семья Тоидзуми

Личный архив Ёнэко Тоидзуми

Другого выхода не было. Ёнэко продала все вещи и закрыла храм. По приказу советской стороны земля и здание были реквизированы, поэтому всё убранство: алтарь, фигурка Будды и остальные предметы культа — должны были остаться. Но она взяла с собой останки японцев, погибших в России. Много труда потребовалось, чтобы отметить, где чей прах. В большом ящике из-под мандаринов поместили останки тех, кто погиб во время интервенции, — 94 японцев, живших во Владивостоке, и 312 человек, погибших в Николаевском инциденте. Раньше они были захоронены в разных местах Дальнего Востока.

Но перед уходом из Приморья, в октябре 1922 года, когда эвакуировался японский штаб, японские военные выкопали останки и передали в Урадзио Хонгандзи, там на могиле поставили общий памятник с надписью: «Это памятник погибшим. Генерал сухопутных войск Татибана Сёитиро».

Немецкое пианино, которое не смогли увезти на пароход или не хотели продавать, Ёнэко оставила в консульстве Японии на временном хранении до возвращения мужа — она верила, что он сам разберётся с этими вещами, когда вернётся. В 1937 году 25-летняя Ёнэко Тоидзуми покинула Владивосток.

«Я возвращалась на родину с двумя детьми. Стоя на борту, я смотрела на удаляющийся город на сопках — Владивосток. День за днём я вспоминала непростую жизнь в течение семнадцати лет. Здесь, во Владивостоке, я выросла, вышла замуж, родила детей — воспоминания об этом волновали мне душу. Слёзы не переставая текли по щекам. Я не хотела говорить: „Прощай“. Я обязательно когда-нибудь приеду сюда, потому что я возвращаюсь в Японию одна, оставляя моих любимых тётю и дядю, друзей и мужа!..»

Продолжение следует

Рекомендуемые материалы
«А нужна ли нам эта Аляска?»
Кому и зачем было выгодно продавать полуостров американцам
Китайская чума от монгольского сурка
Как век назад на Дальнем Востоке боролись со смертельными эпидемиями
«Однажды днём тигр посетил телеграфную станцию…»
Как телеграфная связь пришла на Дальний Восток