Ёнэко Тоидзуми: ветка сирени в урагане

Интервенция в России, репрессии и Вторая мировая глазами японской женщины

Екатерина Бияк
19 декабря 2019
Женщина в кимоно на Светланской улице, 1920-е годы
В декабре 2019 года исполняется 45 лет Фукуйскому отделению «Общества японо-советской дружбы» (сегодня — «Общество японо-российской дружбы» префектуры Фукуи). Началась эта история благодаря одной женщине, Ёнэко Тоидзуми, которая в декабре 1975 года настояла на общем собрании клуба в маленьком городке Такэфу в префектуре Фукуи. Она стала свидетелем самых драматических моментов русской, японской и китайской истории ХХ века, сохранила их в памяти и из своих дневников создала книгу «Сирень и война».

Родина Ёнэко пережила поражение и два атомных удара, вторая родина — репрессии и предательства. Её старшие дети родились в СССР, двое младших — похоронены в Китае. Она вышла замуж за настоятеля буддийского храма во Владивостоке, но тот был призван на войну и пропал без вести на исходе Второй мировой — более десяти лет женщина искала его по разным странам.

Интервенция на Дальнем Востоке и Сибири

Эпизод Гражданской войны в период 1918—1921 годов, когда военные силы Великобритании, Японии, США, Италии и Канады находились на территории Дальнего Востока и Сибири с целью поддержки Белого движения и восстановления монархии. Является частью иностранной военной интервенции, в которой приняли участие 14 государств.

Ёнэко Тоидзуми родилась 5 мая 1912 года в городе Такамацу префектуры Кагава, что на острове Сикоку. В 1921 году, когда ей было девять лет, приехала во Владивосток к своей тёте Ясу и дяде Кузьме. Она поступила в начальную японскую школу, стала изучать русский язык и получила русское имя — Нина. Это было время, когда советская власть ещё не утвердилась на Дальнем Востоке, и эхо усталой Гражданской войны доносилось до Ёнэко: в городе маршировали интервенты, периодически доходили новости о боях с «красными партизанами».

Японская армия, захватившая территорию от Хабаровска до Благовещенска, находилась во Владивостоке. По городу пронёсся слух, что придут «красные партизаны», и это вызывало панику среди японцев. Нина о том времени вспоминает: «Партизаны дикие и жестокие, убивают людей. Во Владивостоке может повториться трагедия Николаевска, произошедшая два года назад… Сохрани Бог! Упаси Бог!» — так говорили японцы и обращались в консульство Японии, чтобы подать заявку для скорейшего возвращения на родину. Японцы боялись партизан, называли их «дикарями», а русские ненавидели японских военных, называли их «дикарями». Я перестала понимать истинное значение слова «дикарь» и посмотрела в словаре. Там было написано, что «дикарь — человек, который хладнокровно совершает жестокий и зверский поступок». Объяснение было и понятное, и непонятное".


Японские школьники во Владивостоке

Wikimedia Commons

Николаевский инцидент

произошёл в мае 1920 года в Николаевске-на-Амуре в Хабаровском крае. Красные партизаны разгромили японский военный гарнизон и расправились с мирными жителями. В результате город был полностью уничтожен, а инцидент послужил предлогом для оккупации Японией Северного Сахалина.

В то же время Нина познакомилась с друзьями дяди и тёти — российскими подданными греком Дениякосом и его японской женой Маса. Они вместе с дядей состояли в партии максималистов и воевали за революцию, сами были партизанами.

Маса и Дениякос сразу понравились Нине. Дениякос работал капитаном пограничного судна на побережье Приморского края, поэтому дома почти не бывал. Вернувшись из моря, он приходил в гости к дяде Кузьме и тёте Ясу и говорил о дикой красоте побережья Приморского края, о жизни коренных малочисленных народов, пересказывал их национальные легенды и сказки… Нина говорит, что между Дениякосом и его женой Маса была очень сильная связь, он говорил, что никогда не отпустит её.

«Это супружеская любовь? — размышляла Нина. — Я не могла сказать, что между тётей и дядей нет любви, они тоже сильно любят друг друга. Но их любовь отличается от любви супружеской пары Дениякос — мне так казалось, но больше этого я не смогла понять».

Эвакуация в Японию состоялась в 1922 году, но, несмотря на всеобщую панику, во Владивостоке всё же осталось около сотни японцев, в том числе и семья Нины, и она вспоминает, как жил город с приходом советской власти. Девочке казалось, что не изменилось ничего: так же готовились к Рождеству и покупали ёлки на площади, так же белили стены к Пасхе. Однажды донёсся слух о смерти Ленина, но как он умер, она не знала. А потом были восстановлены дипломатические отношения, снова открылось японское консульство, и Нина наконец пришла на настоящий приём.

Тогда она впервые услышала, что новым руководителем государства стал «великий Сталин»: «Мне кажется, что русские любят ставить слово „великий“ как приставку перед именами. Ещё неизвестно, великий Сталин человек или нет, но уже так говорят». А дальше — обстановка в городе начала меняться: приказали снять и сжечь все иконы, переименовали улицы, выгнали священников, аристократов и торговцев — их увозили куда-то навсегда, и никто не знал, куда и почему.


«Похоронена вместе с любимым»

Осенью 1924 года в дом к тёте и дяде ночью вошли несколько вооружённых людей из ГПУ. Они провели обыск, но ничего не нашли, но наутро увели с собой дядю Кузьму. Он говорил: «Это ошибка, я скоро вернусь», но так и не вернулся: его посадили в тюрьму, как и ещё 60 человек со всего города. Узнав об этом, Дениякос решил ехать в Москву: «Сталин — наш товарищ. Несмотря на то что мы находимся в разных партиях, мы, максималисты, во время революции тоже воевали за освобождение народа. А теперь этих людей арестовали и сослали. Это ошибка».

Ёнэко с тётей Ясу

Личный архив Ёнэко Тоидзуми

Через год дядю Кузьму выпустили — он был тощий и больной: его заставили выйти из партии максималистов, но сделать его большевиком не удалось. Тогда же вернулся во Владивосток и Дениякос. Он рассказывал, как полгода в Москве ждал разрешения на встречу со Сталиным, как закончились деньги и приходилось нищенствовать, как он всё же дождался аудиенции, и Сталин вежливо выслушал гостя и пожал ему руку… Ёнэко вспоминает, что слушала Дениякоса и боялась, что он спросит, где же Маса.

А Маса исчезла. После того как уехал муж, она служила в немецкой семье, но и они покинули Владивосток, лишив Маса работы. Нина потом видела её лишь однажды, случайно, во дворе большого дома, где на втором этаже, видимо, был дом терпимости. Маса, в открытой одежде и с большим слоем косметики, утешала какого-то пьяного, громко рыдающего моряка… Нина окликнула её, и Маса растерялась: «Почему ты здесь? Нельзя приходить в такое место! Забудь, что мы встретились, и никому не говори».

Вернувшись домой, Нина несколько раз хотела рассказать тёте о том, что видела. Но всё же решила сдержать обещание. Дениякос ушёл искать Маса сразу же после возвращения и не вернулся. Оба пропали без вести.

Только весной 1995 года, спустя 70 лет, престарелая Ёнэко Тоидзуми узнает об их последних днях. По словам их соседа-старичка, в 1938 году, в страшные и мрачные времена сталинских репрессий, их арестовали и по сфабрикованному обвинению расстреляли. Ёнэко вспоминает: «Маса, которая была партизанкой и воевала за власть Советов, была обманута партией и умерла на чужой земле. Я не могу вспоминать без слёз эту маленькую несчастную японку. Но, может быть, я зря оплакиваю её. Возможно, Маса была счастлива, потому что, хотя её смерть и была насильственной, она похоронена вместе с любимым мужем в лесу, на склоне горы в пригороде Владивостока».

«Грязная жизнь взрослых»

В 1927 году Нина поступила в женскую гимназию в центре города. Там познакомилась с русскими девочками, узнала, что такое пионерия, и едва не была исключена за то, что у неё нет советского гражданства, по велению хамоватой и громкоголосой директрисы. Затем был рабфак и три года учёбы на педагогическом факультете Государственного Дальневосточного университета. В это время Нина окунулась в настоящую советскую студенческую жизнь: праздничные вечера и танцы, поездки «на картошку» в колхоз, рабочее общежитие, молодёжный лагерь, новые знакомства и расставания — переселение всех этнических корейцев в Среднюю Азию и первые в её жизни похороны. Ёнэко вспоминает о своём однокурснике, улыбчивом рубахе-парне Васе, который вместе с другими студентами был отправлен «в помощь» в шахту в пригороде Владивостока — университету не хватало угля для отопления аудиторий. Парни временно поселились в рабочем городке, девушки приезжали к ним в гости… И однажды он в шахте погиб — вместе с ещё одним студентом и несколькими рабочими.

«Это был тот самый шутник Вася, которого все любили, — вспоминает Ёнэко. — Три дня назад он был такой бодрый, продемонстрировал свой танец в клубе, всех этим рассмешив. Когда я увидела его, он сказал: „Меня встречают — это очень приятно!“ Тот Вася, который такими словами вызвал улыбку на уставших лицах… Не верится! Вечером этого дня с однокурсниками тело доставили в университет. Я обомлела от его изменившейся внешности… Это было такое время, когда студентам приходилось становиться рабочими, не будучи знакомыми с такой жизнью. С какими чувствами жили студенты в то время? Ни в коем случае нельзя было говорить откровенно. Если пожалуешься, если выступишь против, то исчезнешь бесследно навсегда…»

Ёнэко с подругами с рабфака

Личный архив Ёнэко Тоидзуми

Изнанку «грязной жизни взрослых», как она это назвала в воспоминаниях, Нина узнала вскоре, когда к ней, гражданке Японии и активной студентке владивостокского педагогического факультета, подошёл на улице человек из ГПУ. Она растерялась: в мозгу пролетали мысли про обвинения в шпионаже, про усиленный контроль над иностранцами, про дядю и тётю, которые останутся одни, и как на них это отразится… Безликий человек в кабинете в красном здании в центре города предложил японской студентке Ёнэко обучение в московской академии — в обмен на информацию о тех, с кем она дружит. Перед ней встал большой моральный выбор: она не могла заставить себя шпионить. Она понимала, что если откажется от их требования, то её могут выгнать из университета и выслать из России. Кроме того, Нина помнила о дяде и боялась, что её отказ повлияет на меры ГПУ в его адрес. «Я не могла этого допустить, — вспоминает она. — Если я соглашусь, то многие невинные русские, поддерживающие доверительные отношения с японцами, могут погибнуть. Тогда я всю жизнь буду чувствовать себя доносчиком и меня будет мучить совесть за предательство. В душе продолжалась борьба».

Чтобы убедить Нину, следователь показал ей список японцев, которые уже согласились на сотрудничество, — среди них было несколько знакомых имён. Девушка так распереживалась, что не смогла ответить ни на один вопрос — и её отпустили домой «подумать», запретив кому-либо рассказывать об этой встрече. И больше ни разу ГПУ её не вызывало. Но после этого случая Нина прекратила все контакты с прежними друзьями, особенно с японцами, перестала ходить на вечеринки и встречи: «Я была уверена, что никого не предам. Иногда я видела того японца, фамилия которого была в списке, и не могла смотреть на него прямо, а он держался преспокойно. Ему уже нельзя доверять, я узнала, что существует человек с двойным лицом».


Жизнь в буддийском храме

А в 1933 году Ёнэко вышла замуж за Тоидзуми Кэнрю, настоятеля буддийского храма Урадзио Хонгандзи во Владивостоке. Они познакомились, когда она проходила практику в детском саду для японских детей. Господин Тоидзуми согласился помочь ей справиться с ними. Нина не рассказывала русским друзьям о том, что её муж не просто японец, а буддийский священник — она собиралась порвать все отношения с ними: «Я считала, что от этого и будет хорошо. Я предчувствовала, что грядут грустные, печальные и страшные события, потому что ГПУ настойчиво выявляет русских, которые ходят к японцам».

Ёнэко с мужем Тоидзуми Кэнрю

Личный архив Ёнэко Тоидзуми

Семейный быт полностью захватил Ёнэко. Скоро у четы Тоидзуми родился первенец — Коодзи. Они жили в буддийском храме, но их жизнь мало отличалась от жизни других горожан: отстаивали очереди, искали возможность обеспечить семью, а однажды прямо в доме были ограблены — вор унёс дорогую шубу, специально сшитую для Кэнрю. Супруги обратились в милицию, но там только пожали плечами: «Попробуем расследовать». А через некоторое время Ёнэко встретила на улице человека в этой шубе, снова обратилась в милицию, но помощи не получила. В конце концов они поняли, что не могут надеяться на милицию и что сами должны защитить себя. Поэтому, когда воры залезли в дом во второй раз, Кэнрю Тоидзуми купил браунинг.

В то же время репрессии набирали обороты: количество пропавших «антипартийных элементов» увеличивалось, и они исчезали всё чаще. Власть строго контролировала народ жёсткими законами и полностью лишила свободы слова. За японскими резидентами следили круглосуточно, русские перестали общаться с иностранцами. Когда японское правительство объявило о заключении японо-германского договора, владивостокская диаспора оказалась в шатком положении: договор был прямым вызовом Советскому Союзу.

Вскоре начались «ответные действия». В декабре 1936 года состоялся одновременный обыск у всех одиннадцати оставшихся во Владивостоке семей. К Тоидзуми, где только недавно родилась дочка Акэми, пришли ночью, перевернули весь дом и арестовали мужа. Ёнэко долго не могла поверить, что невинного человека могут осудить, но Кэнрю обвинили в хранении денег в ящике для пожертвований и приговорили к одному году тюремного заключения — вместе с ним в тюрьму отправились ещё десять японцев. А вскоре забрали и дядю Кузьму по обвинению в шпионаже.

В прошлом Кузьма Дмитриевич Серебряков был революционером, потом работал, открыл специальную техническую школу при заводе, сам стал её преподавателем. «Он бескорыстно отдавал свои знания и силы воспитанию молодого поколения, — пишет Ёнэко. — Он любил свою страну, работал с энтузиазмом, любил мир. И такого человека родина обвинила в „шпионаже“, что было очень страшным преступлением. Его жена — японка, приёмная дочь — японка. Дочь выросла и вышла замуж за японца, не просто японца, а священника, „реакционера“. Этого достаточно для обвинения в шпионаже». Скоро оказалось, что в тюрьме дяди уже нет — его отправили в ссылку. Видя, как плачет тётя, Ёнэко приняла решение прекратить с ней все контакты — чтобы не сделать их семье ещё хуже. Так она осталась совсем одна.

Антикоминтерновский пакт

Международный договор между Германией и Японией, заключённый 26 ноября 1936 года, задача которого была не допустить распространения коммунистической идеологии в мире.

В прошлом Кузьма Дмитриевич Серебряков был революционером, потом работал, открыл специальную техническую школу при заводе, сам стал её преподавателем. «Он бескорыстно отдавал свои знания и силы воспитанию молодого поколения, — пишет Ёнэко. — Он любил свою страну, работал с энтузиазмом, любил мир. И такого человека родина обвинила в „шпионаже“, что было очень страшным преступлением. Его жена — японка, приёмная дочь — японка. Дочь выросла и вышла замуж за японца, не просто японца, а священника, „реакционера“. Этого достаточно для обвинения в шпионаже». Скоро оказалось, что в тюрьме дяди уже нет — его отправили в ссылку. Видя, как плачет тётя, Ёнэко приняла решение прекратить с ней все контакты — чтобы не сделать их семье ещё хуже. Так она осталась совсем одна.

Через некоторое время Ёнэко смогла навестить мужа в тюрьме. Вместе с жёнами других заключённых — русских и японских — она стояла у высокого кирпичного забора и смотрела, как открываются огромные тяжёлые железные ворота. И как только дверь открылась, все посетители побежали внутрь тюрьмы как можно быстрее. Там стояло несколько серых зданий. Ёнэко на свидание с мужем взяла детей, поэтому шла медленно, сжимая руку трёхлетнего сына, чтобы он не убежал. Она ожидала найти маленькие каморки с зарешеченными окнами, но место для встреч напоминало огромный тёмный ангар. Охранники наблюдали за всеми, но решёток не было.

Из дальнего конца ангара появились мужчины в шеренге по двое. Их сопровождал конвоир. На них не было цепей, издалека они совсем не походили на заключённых. Объявили о продолжительности встречи, и каждый начал искать своего родного человека. Стало шумно. Русские обнимались и плакали, другие целовались и плакали. Японцы стояли друг напротив друга и тихо разговаривали… Кэнрю Тоидзуми похудел, но был здоров. Он был самым молодым среди одиннадцати японцев — у него не было обречённого выражения лица, как у остальных. «Как только он увидел старшего Коодзи, — пишет Ёнэко, — сразу нагнулся и поднял его обеими руками: „Ты стал тяжёлый! Ты подрос!“ Коодзи, хлопая отца по щекам своими маленькими ручками, спросил: „Папа! Где ты был? Больше никуда не уходи!“ Муж отвечал: „Да, да“, — и кивал головой. На глазах у него выступили слезы. Он поглядывал на дочку Акэми, спящую на моей спине, и спросил: „О, она выросла. Хорошо растёт?“ Напоследок он мне сказал: „Тебе тяжело воспитывать одной, выдержи!“ Я не плакала».

Ёнэко каждый день приносила передачи в тюрьму. А однажды свёрток не приняли — это означало, что мужа здесь уже нет. Она похолодела: слышала, что русских отправляют в ссылку в Сибирь, читала о русских декабристах и о том, какие лютые морозы бывают там, о многочисленных смертях от такой жизни, но надеялась, что японцев всё же оставят во Владивостоке. А ещё через несколько недель в администрации города ей сообщили, что её виза больше не действует. Это значит, придётся уезжать. Одна из японских жён сказала: «Что делать? Без мужей оставаться во Владивостоке бессмысленно. Лучше вернуться — так для детей спокойнее».

Храм Урадзио Хонгандзи во Владивостоке, где жила семья Тоидзуми

Личный архив Ёнэко Тоидзуми

Другого выхода не было. Ёнэко продала все вещи и закрыла храм. По приказу советской стороны земля и здание были реквизированы, поэтому всё убранство: алтарь, фигурка Будды и остальные предметы культа — должны были остаться. Но она взяла с собой останки японцев, погибших в России. Много труда потребовалось, чтобы отметить, где чей прах. В большом ящике из-под мандаринов поместили останки тех, кто погиб во время интервенции, — 94 японцев, живших во Владивостоке, и 312 человек, погибших в Николаевском инциденте. Раньше они были захоронены в разных местах Дальнего Востока.

Но перед уходом из Приморья, в октябре 1922 года, когда эвакуировался японский штаб, японские военные выкопали останки и передали в Урадзио Хонгандзи, там на могиле поставили общий памятник с надписью: «Это памятник погибшим. Генерал сухопутных войск Татибана Сёитиро».

Немецкое пианино, которое не смогли увезти на пароход или не хотели продавать, Ёнэко оставила в консульстве Японии на временном хранении до возвращения мужа — она верила, что он сам разберётся с этими вещами, когда вернётся. В 1937 году 25-летняя Ёнэко Тоидзуми покинула Владивосток.

«Я возвращалась на родину с двумя детьми. Стоя на борту, я смотрела на удаляющийся город на сопках — Владивосток. День за днём я вспоминала непростую жизнь в течение семнадцати лет. Здесь, во Владивостоке, я выросла, вышла замуж, родила детей — воспоминания об этом волновали мне душу. Слёзы не переставая текли по щекам. Я не хотела говорить: „Прощай“. Я обязательно когда-нибудь приеду сюда, потому что я возвращаюсь в Японию одна, оставляя моих любимых тётю и дядю, друзей и мужа!..»

Продолжение следует

Рекомендуемые материалы
«Не с громкими рекламами, но с содроганием сердца за будущее»
Какими были первые СМИ Дальневосточной России. Часть 2
«Барракуда» у берегов Приморья
Что англичане делали на Тихом океане во время Крымской войны, в честь кого названа гавань Мэя и кто жил на месте Владивостока до прихода рус
«Многие чиновники очень боялись быть осмеянными»
Какими были первые СМИ Дальневосточной России. Часть первая