Ёнэко Тоидзуми: ветка сирени в урагане

Репрессии, Вторая мировая и послевоенный Владивосток глазами японской женщины. Продолжение

Екатерина Бияк
24 декабря 2019
Ёнэко Тоидзуми в Японии, 1980-е годы
В 1937 году Ёнэко с двумя детьми покинула Владивосток и поселилась в маленьком городке Аватабэ в префектуре Фукуи. Через несколько месяцев в Японию вернулись её муж Кэнрю Тоидзуми и тётя Ясу. В следующем году Ясу умерла. Её последние слова были: «Темно. Дайте спички — ничего не вижу». Она так и не встретилась со своим мужем. А ещё через полгода её мужа пригласили в Генеральный штаб сухопутной армии, поблагодарили за службу в России и направили военным переводчиком в Маньчжурию, где уже год шла японо-китайская война, и Ёнэко, беременная третьим ребёнком, снова собрала семью в дорогу.

«От усталости уже не лились слёзы»

Кэнрю Тоидзуми прикрепили к разведке Квантунской армии, с которой он принял участие в боях при озере Хасан в Приморье, но армия отступила обратно в Маньчжурию, и семья поселилась в приграничном городе Янцзы. Военное время чувствовалось во всём: их поселили в доме для семей сотрудников разведки, периодически случались бомбардировки, и семья пряталась от них в погребе. Ёнэко вспоминает, что никто не сомневался в победе Японии: даже после бомбардировок все выходили из укрытий с мыслью, что у Советского Союза теперь меньше бомб.

Несколько раз Ёнэко вызывали в управление разведки и просили прочитать русский текст в громкоговоритель для советской стороны, но она отказывалась участвовать в агитации — она воспитывала для Японии пятерых детей, этого было достаточно. Муж перестал бывать дома — сутками и неделями работал, и среди офицерских жён прошёл слух, что всех мужчин отправили на войну. Люди перестали прятаться в бомбоубежища — привыкли, как и ко всему может привыкнуть человек.

МАНЬЧЖУРИЯ

северо-восточная территория Китая, в 1932—1945 годах — подконтрольная японской военной администрации страна с прояпонским правительством. Захват Маньчжурии — одна из причин японо-китайской войны (1937−1945).

Когда в начале августа 1945 года в небе Восточной Маньчжурии появились советские бомбардировщики и началась советско-японская война, в семье было уже шестеро детей. В тот же день муж не вернулся с работы — его задержало главное управление.

А 15 августа, в день полной и безоговорочной капитуляции Японии, все были раздавлены. К этому времени уже были сброшены атомные бомбы на Хиросиму и Нагасаки, ходили слухи, что в городах не осталось ни одной живой души, ни зданий, ни деревьев — они превратились в моря из пепла. От этих мыслей, пишет Ёнэко, «волосы становились дыбом»: никто не предполагал, что Япония может проиграть.

«В это невозможно поверить! Для чего же было тогда так ограничивать себя во всём?! Один солдат, выйдя из главного управления, плакал навзрыд. А я не могла плакать. От телесной и душевной усталости уже не лились слёзы. Вместо слёз во мне пылал яростный гнев. Гнев, словно пламя, требовал выхода. Я вбежала в служебное общежитие, сняла косынку, которую надевала в бомбоубежище, и изо всех сил стукнула по ондоли (прим. перев. — корейская печь). Подбежав к окну, я стянула, насколько хватало сил, штору и начала её топтать. Только когда я заметила, что дети наблюдают за моим поведением с широко раскрытыми глазами, я села, словно раздавленная».

А после обеда случилось невероятное: военные ослушались приказа императора. Офицер центрального управления собрал всех на площади и объявил, что Квантунская армия отказывается признавать безоговорочную капитуляцию, как это сделали все войска Японии, и намерена продолжать войну с армией СССР до последнего солдата, во имя славы и гордости императорской армии. Все семьи и все мирные жители Маньчжурии стали невольными участниками непрекращающейся войны.

«Ненавижу войну»

Так началась долгая и трагическая глава жизни госпожи Ёнэко Тоидзуми, жены пропавшего без вести офицера из управления разведки, матери шестерых детей, японки в оккупированной Маньчжурии, русской переводчицы в войне с Советским Союзом. Квантунская армия была полностью разгромлена, и советские войска заняли Маньчжурию, установив военный порядок. Ёнэко говорила по-русски и неожиданно стала незаменимым человеком в лагере для японских военнопленных: договаривалась о тёплых одеялах, еде, транспортировке в другое место… Она стала переводчицей при больнице — там работали и лечились японцы и русские, и Ёнэко могла помочь им понять друг друга, а значит, облегчить участь. А однажды её пригласили в штаб на допрос пойманного японского шпиона — и она стала иногда переводить разговоры японских и советских офицеров. Так она стала переводчицей при Штабе советской армии в Маньчжурии.

Ёнэко с семьёй в Янцзы

Личный архив Ёнэко Тоидзуми


За один долгий год она пережила голод, заключение в лагере для военнопленных, эпидемию, отсутствие воды, смерть двух детей. Она сама чуть было не умерла от горя и голода, но понимала, что тогда четыре её ребёнка точно пропадут. Именно в это время Ёнэко познакомилась с людьми, раздавленными войной: японками, ставшими проститутками для советских солдат, бывшими офицерами, не сумевшими принять поражение, китайцами, которые не могли простить японцам ужасы, происходившие на их земле… А ещё она встретила много советских военных — мужчин и женщин из-под Ростова, Смоленска, Москвы, которые спали на земле (женщины — под тентами), носили ветхую бесцветную форму и имели грустные усталые лица.

Она не знала, через что они прошли, но полагала, что они видели не меньше ужасов, чем она сама. Некоторые русские её поражали. Например, Ёнэко встретила командира медслужбы Настасью, «полевую жену», которая мучительно рожала ребёнка от начальника лагеря. У которого дома была законная жена, но она всё равно его любила. Ёнэко не могла понять, как это возможно — стараться построить своё счастье с чужим мужем, но списывала это на разницу культур. Также она встретила грузинку Ирму, пришедшую на смену выбывшей Настасье, — красивую, но неприступную и холодную, по слухам, закрывшую разбитое сердце на замок. А ещё Бориса Стального — серьёзного парня, с которым она познакомилась давным-давно, ещё во Владивостоке, когда училась в гимназии. Тогда он был студентом-агрономом, теперь — боевой капитан, любимый красивой медсестрой Ольгой и не решающийся жениться.

Ёнэко всегда была рядом, когда нужна была помощь в переводе. Она присутствовала на операциях в больнице и запомнила случай: однажды двое неизвестных ограбили городской магазин, но попались советским солдатам и бежали, застрелив одного из них. Солдат от потери крови скончался, а на следующий день в больницу привезли окровавленный труп одного из воров — это был восточный мужчина, но какой национальности, определить было трудно. Однако от этого зависело очень многое: в маленьком городке Янцзы жили и военнопленные японцы, и свободные китайцы и корейцы, но власть принадлежала русским. Какая бы из диаспор ни нарушила порядок, ей грозило наказание по законам военного времени. Чтобы определить национальность умершего, провели вскрытие: содержимое желудка может точно показать, какой национальности нарушитель. Оказалось, что грабитель — кореец. Довольные начальники лагеря покинули больницу, а Ирма «встала у окна и, глядя куда-то вдаль, сказала: «Ненавижу войну. Если бы не было войны, тот мужчина не умер бы такой смертью».

О Кэнрю Тоидзуми вестей не было. Говорили, что японских пленных отправили во Владивосток. Поэтому когда Ёнэко сообщили, что её отправляют туда как переводчика вместе со Штабом советской армии, она согласилась на новый переезд. Ей предстояло работать в лагере для японских военнопленных № 12 — там она, возможно, найдёт ниточки, которые приведут её к мужу и к дяде Кузьме.

Женщина победившей страны

Ёнэко Тоидзуми вернулась во Владивосток в апреле 1946 года: за десять лет город, в котором родились двое её старших детей, изменился. Улицы обветшали и наполнились усталыми людьми в военной форме, в домах было много разбитых окон, закрытых досками. Ёнэко смотрела на всё это и думала: «Так выглядит страна, победившая в войне! В таком случае как же выглядит Япония, которая проиграла?»

Ёнэко с детьми отправили на карантин — общее правило для всех, кто приезжал из Маньчжурии. Им выделили самую лучшую комнату в больнице лагеря для военнопленных — её помещения были выдолблены в скале. Вскоре Ёнэко уже помогала с переводом врачам: она стала рассказывать о том, что беспокоит больных, помогала скорректировать диагноз и лечение: «Только из-за того, что проиграли войну, многие невинные японцы стали военнопленными и вынуждены вести рабскую, унизительную жизнь. Они заняты тяжёлым трудом, их ломает болезнь, они одиноко лежат на койке в тёмной больнице в пещере, и всё, что осталось, — это ждать „домой“ или „смерть“. Всё, что я могу сделать, — это защитить больного военнопленного и подарить хотя бы малую надежду больным, смягчить психические тяготы».

Лагерь для японских военнопленных

Александр Становов/ТАСС

Там же, в больнице, Ёнэко познакомилась с Машей — 34-летней санитаркой, которая ухаживала за тяжелобольными, вывозила их на улицу на прогулку. Это было непросто — а она это делала каждый день. Маша была вдовой с двумя детьми, носила на голове белую косынку из органзы и очень обрадовалась появлению ещё одной женщины — хотя бы с кем-то можно было поговорить. В свободное время Ёнэко ей помогала обходить больных: приносила лекарства, укрывала пледами, разговаривала по-японски. Маша тоже переживала за господина Тоидзуми: новостей о нём так и не было. Именно она рассказала Ёнэко о том, что, возможно, её мужа во Владивостоке и нет: японские военнопленные были разбросаны по всему Советскому Союзу. Для Ёнэко это был удар: она не представляла, где же теперь искать мужа, если не во Владивостоке. «Не падайте духом, — успокаивала её Маша, — ваш муж, вероятно, где-нибудь работает. Советское правительство не злоупотребляет военнопленными, вы сможете с ним встретиться вновь», — сказала она и тяжко вздохнула.

Муж Маши погиб на войне в Германии. Ёнэко запомнила это потому, что большинство русских произносят слово «Германия» со всей ненавистью, но здесь этого не было. Маша каждый день приходила в больницу для японских военнопленных — туда, где отказывались работать другие медсёстры: они ненавидели японцев, называли их «пьяные самураи», потому что слышали о вводе войск в Сибирь и о хасанских боях. А Маша всё равно работала: «Я пришла потому, — говорила она, — что заботиться о больных — предназначение медсестры. Я не думала, что это страшно или что мне не хочется. Все мы люди. Если бы войны не было, жили бы мы мирно». Это поразило Ёнэко: «Я была сражена, что она была вдовой, сражавшейся с жизненными трудностями и горестями, и тянула двоих детей. Хотя она и была женщиной победившей страны, тяжестей и горестей непреодолимой печали было, вероятно, безграничное количество. Однако она всё сносила, и обращалась с больными с улыбкой, и работала для людей из другой страны, стирая себя в порошок».

«Приходит время, когда необходимо прощаться с воспоминаниями»

Когда карантин закончился, Ёнэко Тоидзуми вместе с четырьмя детьми отправилась ещё дальше за город — на угольные шахты, куда много лет назад холодной зимой она провожала на работу своих однокурсников и откуда не вернулся улыбчивый Вася. Теперь в шахтах вместе с рабочими трудились и японцы. Как и в больнице, Ёнэко решила использовать знание языков, чтобы помочь военнопленным.

Как-то её отправили в город в управление лагерей, и у Ёнэко было целых полдня, чтобы найти своих старых знакомых. Она очень хотела увидеть всех: подруг из гимназии, с рабфака, из института… Где их теперь искать — неизвестно. Но первый человек, которого стала искать Ёнэко, — это дядя Кузьма. Она не знала, освободился ли он, вернулся ли, поэтому женщина закончила все дела в управлении и пешком пошла к домику, где когда-то жила с тётей и дядей.

«Дом стоял на месте, — пишет Ёнэко, — но жильцы оказались совершенно незнакомые люди. Я назвала фамилию дяди, но они ответили, что такого человека не знают. Не может быть, чтобы он до сих пор был в тюрьме! Если он жив, то должен где-то проживать». Она направилась в справочное бюро: во Владивостоке оказалось шесть человек с именем Кузьма Дмитриевич Серебряков, но по возрасту не подходил ни один. Тогда она узнала в окошке, регистрирующем мёртвых, — там тоже дядя Кузьма не числился. Казалось, его нет. Совсем. «Может быть, он живёт в Сибири? — подумала Ёнэко.

Может быть, как раз и будет благодарностью то, что я не буду его искать, ведь он столько натерпелся всего лишь за связь с японцами…

Настроение было потеряно. Она уже не была уверена, что найдёт однокашников, а даже если найдёт — зачем им эта встреча, через столько лет? Ёнэко бесцельно ходила по городу и думала: «Приходит время, когда необходимо прощаться с воспоминаниями. И, похоже, это время настало сейчас. Нужно жить настоящим».

С такими мыслями она зашла в старый знакомый универмаг, который был совсем не похож на тот, что она помнила, купила гостинцы детям, отрез ткани им на рубашки, и вернулась домой.

Семейство Тоидзуми поселили в рабочее общежитие, где располагались семьи других сотрудников лагеря. Дети привлекали всеобщее внимание: все спрашивали, как они освоились и пойдут ли в этом году в школу. Последний вопрос волновал Ёнэко больше всего: старшие уже должны были идти учиться, но не знали русского языка, да и одежды у них не было. И тут внезапно лагерь решил помочь госпоже Тоидзуми: молодая жена начальника стройки одолжила ручную швейную машинку, чтобы перешить старые рубашки, военнопленный кузнец смастерил из проволочек спицы — и она начала вязать, плотник сделал деревянный сундук для одежды, обувной мастер — ботинки детям. В лагере сидели ещё бывшие булочники, портные, маляры — всех их ценило советское руководство, у всех были свои небольшие мастерские. Ёнэко расплачивалась с ними хлебом и сигаретами, и те были счастливы.

Образованием детей Тоидзуми озаботилось и руководство лагеря, и особенно капитан Полин, с чьим сыном Толей крепко подружился старший Сатоси. Капитана Полина все опасались, он занимал непонятную для Ёнэко должность. Полин привез её «к начальству» — в кабинет в большом потрёпанном здании в центре Владивостока. Там ей предложили подумать о будущем, принять гражданство СССР и поехать в Москву преподавать в Московском университете. Она была обескуражена: не понимая, где находится и что означает такое предложение, она попросила время подумать и посоветоваться с детьми. Через день тот же капитан Полин отвёз семейство Тоидзуми в русскую школу и договорился с директором, что 1 сентября японские дети пойдут учиться. А ещё через несколько дней Ёнэко, несколько ночей проведя в раздумьях, написала большое письмо в управление лагерей о том, чтобы ей с детьми разрешили вернуться на родину. Это капитан Полин воспринял как категорический отказ от гражданства и Москвы, но вида не подал.

Домой!

В один прекрасный день в комнату Тоидзуми пришёл капитан Полин и сообщил, что в ближайшее время начнётся регистрация для возвращения военнопленных. Это означало, что теперь можно вернуться домой. «Сначала я не могла поверить, — вспоминает Ёнэко. — Сколько раз мы буквально молились на это слово — „домой!“. И каждый раз радость сменялась горьким разочарованием — меня подводили призрачные надежды. Но взглянув на строгое выражение лица капитана, можно было сделать вывод, что это, похоже, не ложь. Радость окутала моё сердце. Детям я сказала: „Мы возвращаемся! В Японию! Мы можем вернуться“. Мы начали обниматься, и даже Толя, сын капитана, не понимая смысла происходящего, радовался вместе с Сатоси». Потом Толя пошёл домой, самостоятельно собрал чемодан и отказался оставаться в России, если Сатоси уезжает. Капитан Полин с женой были растеряны. Толя провёл в семье Тоидзуми весь вечер, лёг спать вместе с Сатоси, но потом родители осторожно его забрали и унесли домой. «Спасибо вам большое за всё, — сказала его мама. — И для Толи это будет хорошим воспоминанием на всю жизнь. От всего сердца желаю вам счастья». Она забрала Толины вещи: школьный портфель, любимые книжки, игрушки… Младшие Акэми и Коудзи сошлись во мнении: «Жалко Толю — завтра проснётся, увидит, что нас нет, — разревётся. Один в семье… Жаль».

На следующий день Ёнэко Тоидзуми вместе с детьми села в пассажирский вагон поезда до Находки, откуда ещё через несколько дней, 9 декабря 1946 года, паромом отправилась домой.

«Хорошо, что приехала, Нина»

Когда в 1985 году в Центральном Комитете коммунистической партии в Москве Михаил Горбачёв говорил, что в стране назрела необходимость перемен, он, конечно, не думал про далёкую Японию и про то, чем для многих японцев является «Открытый порт Владивосток».

Долгие годы после возвращения на родину Ёнэко ездила в Цуругу — туда, где обещал обязательно встретить её дядя Кузьма. Но его не было, и Ёнэко надеялась, что он просто остался жить в Сибири. Однажды она увидела там незнакомую женщину, которая бросила букет цветов в море. Ёнэко показалось это странным, и она подошла к ней поговорить. Глядя на букет, качающийся на волнах, женщина рассказала: «Пришла весть, что мой единственный сын скончался вон там, за морем, в Сибири. Я подумала, что надо съездить на могилу, но ведь не получится же. Пусть хотя бы эти волны донесут этот букет». Муж самой Ёнэко, господин Тоидзуми, вернулся на родину в 1956 году, после 12 лет советских лагерей, но сразу же скончался от рака.

На протяжении десятилетий госпожа Тоидзуми искала любые возможности узнать что-нибудь о людях, оставшихся во Владивостоке, но вестей из-за занавеса было мало. Она не раз высказывала мнение, что нужно создать организацию, которая бы специально осуществляла обмен с Советским Союзом, так как считала, что культурные связи становятся все более важными. Она настойчиво добивалась своей цели, и в декабре 1974 года было принято решение о создании Фукуйского отделения Общества японо-советской дружбы (сегодня — Общество японо-российской дружбы префектуры Фукуи).

Многие годы госпожа Тоидзуми руководила детским садом, и дети называли её «электрическая бабушка». Это звучало не очень почтительно, но точно её характеризовало: прямая, уверенная осанка, громкий голос, бескомпромиссные интонации, фукуйская манера говорить, непримиримый взгляд, скромная одежда — всё это делало Тоидзуми-сан неприступной. Невозможно было представить, что что-то может быть не по плечу этой маленькой уверенной женщине. Поэтому когда в 1992 году появилась возможность поехать во Владивосток — конечно, она поехала. Потом возвращалась ещё и ещё, потихоньку находя оборванные нити старых связей. Тоидзуми-сан возила во Владивосток творческие коллективы, помогала японцам найти своих пропавших в СССР родственников, попутно воскрешая в памяти кусочки прошлого.

Ёнэко Тоидзуми (в центре) у памятного знака военнопленным из Фукуи, 2002 год

Личный архив Ёнэко Тоидзуми

Храм Урадзио Хонгандзи, где прошло несколько счастливых и сложных лет, не сохранился. Только в 2000 году госпожа Тоидзуми инициировала открытие на том месте памятного знака в честь добрососедских отношений между Владивостоком и Японией.

В 1994 году она обратилась с письмом в Дальневосточный государственный университет (ныне ДВФУ) с просьбой о поддержке в поисках сведений о русских друзьях своей студенческой юности. На кафедре истории России ей рассказали правду о расстрелянных преподавателях факультета японоведения. Жертв было так много, что университет некоторое время не работал. А в 1996 году госпоже Тоидзуми помогло телевидение: благодаря ему она встретилась с сыном своей гимназической подруги Зои Родионовой.

Поиски дяди Кузьмы завершились осенью 1994 года. С помощью музея им. В.К. Арсеньева удалось узнать, что Кузьма Дмитриевич Серебряков был расстрелян 25 апреля 1938 года. Но найти, где он похоронен, госпожа Тоидзуми так и не смогла: его закопали в одной из множества братских могил в пригороде Владивостока. Тоидзуми-сан забрала с собой в Японию только горсть земли с места предположительного захоронения.

«Я смотрела в яму с рыхлой землёй, и в памяти всплыло лицо дяди. Ласковое, мудрое, доброе лицо… Оно как будто говорило: «Хорошо, что приехала, Нина».

Первая часть истории

Рекомендуемые материалы
«А нужна ли нам эта Аляска?»
Кому и зачем было выгодно продавать полуостров американцам
Китайская чума от монгольского сурка
Как век назад на Дальнем Востоке боролись со смертельными эпидемиями
«Однажды днём тигр посетил телеграфную станцию…»
Как телеграфная связь пришла на Дальний Восток