Дебри капитана Чжанге

Владимир Арсеньев, известный и неизвестный: эколог, историк, империалист, критик прогресса и мистик

Василий Авченко
16 сентября 2016
Арсеньев в костюме инородца, 1910 год
В 1926 году во Владивостоке вышла в свет книга «В дебрях Уссурийского края» путешественника и учёного Владимира Арсеньева (1872−1930). Она была скроена из двух книг, изданных ранее: «По Уссурийскому краю» и «Дерсу Узала». Скроена, возможно, не лучшим образом. Но именно это издание, вышедшее 90 лет назад, сделало имя Арсеньева известным во всём мире. Писатель Василий Авченко специально для DV расскажет о научном и литературном наследии Арсеньева.

О книге хорошо отозвались авторитетные учёные, историк и этнограф Аристов отрецензировал её в «Известиях». «Дебри» высоко оценили Нансен, Пришвин, Горький, сказавший о «счастливом соединении Брема с Ф. Купером»… Арсеньев пришёл к читателю.

К сожалению, пришёл не весь. Полностью он не издан до сих пор. Более того — даже хрестоматийный Арсеньев недопрочитан, недоосмыслен, помещён в краеведческую резервацию, отодвинут на периферию. Причём ряд посылов Арсеньева не потерял в актуальности ни грамма. Идеи писателя гораздо шире сугубо таёжной тематики. Важна и сама личность этого пассионария-интеллектуала. Одним словом, самое время перечитать Арсеньева.


Арсеньев как жанр

Читать Арсеньева непросто — хотя бы потому, что в 1970-х с карт Приморья исчезли почти все нерусские названия, которыми изобилуют его тексты. Да они и без того переполнены специальными сведениями: биология, минералогия, ботаника, этнография…

Арсеньев и Дерсу Узала

Из архивов музея В.К.Арсеньева

Порой возникает ощущение, что Арсеньев механически, как робот, заносил в дневник абсолютно всё. Глаз его напоминает фотоаппарат, но Арсеньев не бесстрастен. Он — лирик, хотя кажется сухим наблюдателем: «Угасающий день нагоняет на душу чувство жуткое и тоскливое». Или: «Так и казалось, что вот-вот откуда-нибудь из-за пня выглянет маленький эльф в красном колпаке, с седою бородою и с киркою в руках»… И опять километры латыни и терминов, как будто Арсеньев спохватывается: он — не поэт на прогулке, а командир отряда стрелков.

Он писал на стыке нон-фикшн и фикшн, в его текстах смыкаются наука, служебный отчёт и литература. В этом синтезе изящной словесности и документа и слабость его, и сила.

Степень беллетризации в книгах Арсеньева — один из интереснейших вопросов. Он известен точностью и честностью, но литературное произведение строится по своим законам. Взять образ гольда (нанайца) Дерсу Узала: проводник Дэрчу Очжал серьёзно отличался от своего литературного двойника. Это образ собирательный, в нём много и от самого Арсеньева.


Летописец и историк

Первые переселенцы ехали в Приморье месяцами. В начале 1880-х наладили пароходную линию «Одесса — Владивосток», в начале ХХ века достроили Транссиб. Жители Украины, Белоруссии, средней полосы России попадали в тайгу, где гуляли тигры, извивались лианы, росли виноград и пробковое дерево… Об этом великом переселении так и не появилось великого эпоса. Приходится довольствоваться фрагментами, рассыпанными в том числе по арсеньевским страницам.

А что здесь происходило ещё раньше, до нас — точно не скажет никто. В «Материалах по изучению древнейшей истории Уссурийского края» (1912) Арсеньев, реконструируя средневековые события, напоминает Шлимана, искавшего Трою по гомеровским текстам, и Льва Гумилёва. Он предполагает, фантазирует, живописует…

Арсеньев в одной из экспедиций. Слева направо — Арсеньев, Дерсу Узала, неизвестный и Чжан Бао. Начало ХХ века

Из архивов музея В.К.Арсеньева

Пользуясь литературой, рассказами «инородцев» (представителей коренных малочисленных народов, сказали бы мы сейчас) и своими наблюдениями, Арсеньев строит хронологию древней истории Приморья: бохайцы, кидане, чжурчжэни… Интерес его был не только чисто научным, но и личным, военным, политическим. Россия пришла сюда всего полвека назад — надо было понять, что её здесь ждёт. Очарованный странник-офицер расшифровывал сигналы тревоги, слабо мерцавшие из прошлого.


Империалист

Арсеньев не знал о политкорректности и писал откровенно. К китайцам он относился плохо: и потому, что они порабощали приморских инородцев, и из-за хищнического отношения к природе, и по геополитическим соображениям. Взять хоть его «Китайцев в Уссурийском крае» (1914): «С какой стати хлопотать о китайцах, когда есть свои туземные инородцы, о которых надо позаботиться!». Арсеньев предлагал выселять китайских охотников как «хищников и браконьеров», вводить квоты на рабсилу — похоже на нынешние споры о гастарбайтерах…

Арсеньев доказывает: Приамурье и Приморье долго были вне китайского внимания. Лишь появление на Амуре русских заставило Китай посмотреть в эту сторону. «Вопреки весьма распространённому, но ни на чём не основанному мнению, что китайцы будто бы владели Уссурийским краем с незапамятных времён, совершенно ясно можно доказать противное: китайцы в Уссурийском крае появились весьма недавно», — пишет он.

Первые китайцы обосновались в Приморье за пару десятилетий до русских. Но если с русскими в конце 1850-х сюда пришло само российское государство, то китайское государство сюда не приходило никогда. Правда, о российской принадлежности Приамурья и Приморья надо было договариваться именно с Китаем. Арсеньев объясняет этот скользкий момент так: «Китайцы вообще плохо знали страну, и если и смотрели на неё как на принадлежащую к Китайской Империи, то так же, как они смотрели и на все окружающие их страны и народы… Вот почему Невельской так легко — без одного выстрела — захватил весь Уссурийский край от Амура до Владивостока». Лишь сами начавшиеся переговоры «дали китайцам мысль, что они имеют право на эту землю», а «отсутствие твёрдой уверенности, что край принадлежит им, исключило какие бы то ни было осложнения».

Проводы Арсеньева у нанайского стойбища

Из архивов музея В.К.Арсеньева

Что до китайских топонимов, то ими, указывает Арсеньев, пестрят только юг края и долина Уссури, а на остальной территории названия «туземные». Из этого следует: на севере Уссурийского края китайцев не было никогда, на юг же они пришли чуть раньше русских и попытались заменить инородческие топонимы своими.

Арсеньев предлагает новую точку отсчёта: «…Начало российского владычества в Приамурском крае надо считать не с 1859 года… а с начала XVII столетия, то есть со времени фактического владычества русских на Амуре». Он доказывает: Россия имеет куда больше исторических прав на обладание Дальним Востоком, нежели Китай. Тем более странным выглядит явно недостаточное внимание потомков к этой части арсеньевского наследия.

Не жаловал Владимир Клавдиевич и японцев, причём природоохранник в нём был неотделим от государственника: «Все японцы, приезжающие на русское побережье для хищнической ловли рыбы, — шпионы в большей или меньшей степени». Зато надеялся на «инородцев», предлагая использовать их на будущей войне как разведчиков. Настороженно относился к староверам, считая, что при войне с Японией они в лучшем случае займут нейтралитет. «Разрешение жёлтого вопроса в Приамурском крае много зависит от того, насколько вообще наша политика на Дальнем Востоке будет устойчивой… До сего времени она была очень неустойчива» — эти слова Арсеньева ничуть не устарели.

К инородцам Арсеньев относился внимательно и сочувственно, глубоко переживал разрушение образа их жизни и китайцами, и русскими. Приморские аборигены уважали Арсеньева и прозвали его «Чжанге», что значит «судья» или «старшина». А Дерсу звал его «капитаном». Это не воинское звание — так здешние таёжные люди именовали любое российское должностное лицо.


«Зелёный» Арсеньев

Арсеньев, 1927 год

Из архивов музея В.К.Арсеньева

Уже в «Отчёте о деятельности Владивостокского общества любителей охоты» (1905) Арсеньев ставил вопрос о хищнических рубках леса и «охотничьем законе». К теме защиты природы он постоянно обращался и потом.

Вот его отряд спугнул изюбрей: «Один из солдатиков хотел было стрелять, но я остановил его — мне жаль было убивать этих прекрасных животных». Дерсу вёл себя так же: «Мог бы убить нескольких изюбрей, но ограничился одним только рябчиком». Гольд вообще обладал развитым экологическим сознанием: «К охране природы, к разумному пользованию её дарами этот дикарь стоял ближе, чем многие европейцы, имеющие претензию на звание людей образованных и культурных».

Китайцы же, пишет Арсеньев, уничтожили у себя всё живое: «У них в стране остались только вороны, собаки и крысы. Даже в море… они уничтожили всех трепангов, крабов, моллюсков и всю морскую капусту… Приамурский край ожидает та же участь, если… не будут приняты меры к борьбе с хищничеством китайцев». Ещё век назад он бил тревогу: «В недалёком будущем богатый зверем и лесами Уссурийский край должен превратиться в пустыню». Что сказал бы он сегодня, увидев, как в нашей тайге орудуют и те же китайцы, и отечественные хищники?

На одной из центральных улиц Хабаровска стоит высокий сильный тополь. Табличка под ним гласит: дерево посадил Арсеньев в честь приезда брата.


«Цивилизация родит преступников»

Арсеньев уехал в далёкую провинцию не только из Петербурга. Городу он предпочёл тайгу, Европе — Азию, и это был принципиальный выбор. В его текстах постоянны антигородские и антицивилизационные настроения. Вот первая встреча с Дерсу: «Я видел перед собой первобытного охотника, который всю свою жизнь прожил в тайге и чужд был тех пороков, которые вместе с собой несёт городская цивилизация». А вот приговор, который выносит Арсеньев у свежей могилы убитого Дерсу: «Цивилизация родит преступников».

Арсеньев и проводник Сунцай Геонка, 1927 год

Из архивов музея В.К.Арсеньева

Для Арсеньева, отмечавшего «первобытный коммунизм» Дерсу, последний был не дикарём, а носителем высших, благородных правил жизни. Биограф Дерсу Узала Алексей Коровашко пишет о влиянии на Арсеньева философии Руссо с её лозунгом «Назад к природе!» «Было бы наивным полагать, что Дерсу Узала — прямой образец для подражания, — говорит Коровашко. — Подлинное значение этой фигуры в том, что она даёт нам дополнительный контраргумент в споре с тем порядком вещей, который преподносится как единственно правильный и сводится к призыву извлечения прибыли любой ценой».

Критика современной европейской цивилизации — вот содержание книг Арсеньева. Может быть, именно это — его главное послание нам, а вовсе не описания природы.


Летающий человек

Дерсу Узала, фото В. Арсеньева

Из архивов музея В.К.Арсеньева

У язычника Дерсу всё и все — «люди», «только рубашка другой»: звери, река, огонь, камень… «Его самый главный люди… Его пропади, кругом всё пропади» (о Солнце).

Дерсу выступал Сталкером, ведущим Арсеньева в загадочную Зону. Он принимал сигналы тайги — то «рыба говори, камень стреляй», то дерево падает на тропу… Арсеньев прятал свой скепсис: в здешнем «монастыре» — свой устав, да и все приметы Дерсу странным образом сбывались. «От решения вопросов: где начало творений и где им конец, образованный человек, несмотря на массу знаний, стоит так же далеко, как и первобытный дикарь. И оба уверены. Разница только в том, что у первого суеверие сложнее, а у второго проще», — резюмировал Арсеньев. Кажется, Дерсу в итоге обратил его в свою веру. «Капитан», похоже, начал всерьёз верить в таёжную мистику, хотя мракобесом отнюдь не был.

Позже («В горах Сихотэ-Алиня») Арсеньев, не склонный к фантазиям, описал свою встречу с летающим человеком, фигурирующим в местных мифах. В «Сквозь тайгу» он писал, что проводник Сунцай Геонка «был незаурядный шаман», унаследовавший дар от отца. Описанных удэгейцами женщин с длинными хвостами — обитательниц рек — Арсеньев классифицировал как русалок и совершенно серьёзно предположил, что они когда-то зародились в Средней Азии, откуда попали к славянам и к удэгейцам.


Таёжник на Морском

Арсеньев не пожелал покинуть Россию. Как царский офицер отмечался в ОГПУ, в 1924-м был снят с учёта. Служил российскому государству, как бы оно ни называлось.

Даже в молодости он не был здоров. Перенёс сибирскую язву, страдал варикозом, радикулитом, имел больные сердце и желудок, получил инвалидность. Но вплоть до последнего года ходил в тайгу — железный человек.

Есть основания предполагать, что он успел вовремя уйти, не попав под репрессии. Его вдову вскоре арестовали за принадлежность к шпионской группе, которую якобы возглавлял её покойный муж, а в 1938-м — расстреляли…

Арсеньев хотел быть похороненным в тайге, но его завещание нашли только в XXI веке. Писателя похоронили во Владивостоке, на Эгершельде, потом перенесли прах на Морское кладбище. Аккуратная могила у входа, крест, рядом его товарищ по походам Мерзляков, чуть в стороне — матросы с «Варяга», lady captain Anna — первая женщина-капитан дальнего плавания Анна Щетинина, дальше — знаменитые бандиты 1990-х…

Тот самый профессор Аристов предлагал Арсеньеву прибавить к фамилии «-Уссурийский». Того «титул» смущал, но Аристов уговаривал: это облегчит наведение справок в энциклопедиях… Не случилось. А хорошо бы звучало: Семёнов-Тян-Шанский, Муравьёв-Амурский, Арсеньев-Уссурийский.
Рекомендуемые материалы
Проект первостепенной важности
Как китайская угроза поспособствовала строительству Транссиба
Красная черта вдоль Уссури
157 лет назад, 14 ноября 1860 года, Приморье стало частью России
Правда или миф?
Тест, который покажет, что вы знаете про заблуждения о дальневосточных регионах