«Бомба» для интервентов

Футурист Николай Асеев издавал во Владивостоке книги, боялся чумы, боролся с ветрами и встречался с Сергеем Лазо

Василий Авченко
10 июля 2019
Поэт, переводчик, сценарист, один из лидеров русского футуризма Николай Асеев (1889−1963) провёл несколько послереволюционных лет во Владивостоке. DV вспоминает дальневосточные дороги и строки поэта, со дня рождения которого 10 июля исполняется 130 лет.

«Город падал на меня с высоты сопок»

В 1915 году Асеева — уроженца Льгова, экс-студента Московского и Харьковского университетов, уже выпустившего сборник стихов «Ночная флейта», — мобилизуют и после обучения в Мариуполе отправляют на австрийский фронт. В сентябре 1917 года, между двумя революциями, 28-летний член полкового Совета солдатских депутатов Асеев с эшелоном раненых попал в Иркутск, бросил армейскую службу и отправился во Владивосток. «Тридцать шесть дней в вагоне, набитом до отказа фронтовой человекообразной сельдью… И внезапно — конец, остановка, берег — дальше ехать некуда», — напишет он позже в очерке «Октябрь на Дальнем».

Владивосток поэт увидел таким: «Город рушится лавиной с сопок в океан; город, высвистанный длинными губами тайфунов, вымытый, как кости скелета, сбегающей по его рёбрам водой затяжных дождей… Город падал на меня с высоты сопок; он кренился к морю стенами спадающих отрогов. Густо вплотную кипел вокруг меня незнакомый быт.

Николай Асеев в 1910-х годах

Public Domain/Wikimedia Commons

Люди в синих длиннополых халатах обтекали меня сплошной массой. Они плевали, скалили белые зубы, жестикулировали… Я не понимал не только их слов, но и их интонаций… Непонятные фрукты и цветы окружали меня толпой. Чёрные поблёскивающие сланцем рогожи с трепангами расстилались у моих ног чудовищными пиршествами; розовые гирлянды огромных крабов висели на мачтах джонок. Всё было чуждо и враждебно мне".

В асеевском очерке «У самого синего» находим ещё одно описание Владивостока на рубеже эпох: «Он был… типичным большим морским портом со всей специфичностью этого рода городов, экзотикой лиц, говоров, одежд, со множеством кабачков, игорных притонов, опиекурилен, весёлых домов; с визгом, гомоном доков, кранов, лебёдок и пароходных сирен… Видно было, что город возник ещё очень недавно: рядом с главной, собственно единственной улицей — Светланской, где дома слажены чисто и солидно, — крутые в сопки вздымающиеся проулки с наспех сбитыми лачугами, с домами-клоповниками, сплошь забитыми китайской беднотой… Двадцать пять лет тому назад на главной улице города, рассказывают старожилы, тигрица, вышедшая из тростников, схватила кули-китайца и ушла завтракать».

Поэта поразил местный климат: «Ветры на Дальнем Востоке серьёзные… Идя против ветра, можно грудью ложиться на него, как на барьер… В ветер вкладываешься, как бурлак в лямку, и только тяжестью своего веса можно продвигаться вперёд. Ветер идёт густой стеклянной массой, подпирая тебя спереди, а дышать можно, только спрятав нос в рукав». Ещё более сильное впечатление оставили тайфуны: «Идёт тайфун, саженными плечами расталкивая всё на пути… Танец тайфуна упорен и слеп. Он может проплясать трое суток, не отдыхая… Город после его пляски просыпается, как с перепоя… Вообще тайфун любит по-своему устанавливать порядок. Делает он всё с явной насмешкой над людским установленным опытом».

Вот асеевское описание местной осени: «Дикая прелесть Приморья со смоляной кедровой хвоей, заплетённая багряными стенами осенних листьев дикого винограда, зеленеющая круглоголовыми сопками, точно устланными коврами, чернеющая каменным углём, выпирающим прямо из стен вдоль полотна…» И зимы: «Во Владивостоке больших морозов не бывает. Море умягчает жестяную остроту ветров, хотя и при десяти-двенадцати градусах мороза тайфун прожжёт, прошьёт насквозь».

«Балаганчик» в смутное время

В городском Совете Асеев встретил революционера Петра Никифорова (в будущем — премьер-министр Дальневосточной республики, полпред СССР в Монголии). Тот как раз организовывал биржу труда и взял Асеева в помощники. На бирже, впрочем, поэт проработал недолго — устроился в газету «Дальневосточное обозрение», где публиковал фельетоны, отчёты, стихи:

…Пусть краб — летописец поэм,

пусть ветер — вишнёвый и вешний.

А я его смачно поем,

пурпурные выломав клешни!

Вскоре Асеев приступил к созданию знаменитого впоследствии клуба «Балаганчик» в подвале здания на углу Светланской и Алеутской — в самом центре Владивостока (сейчас здесь располагается ресторан «Порто-Франко»).

В Приморье от Гражданской войны стекались толпы беженцев, включая артистов, художников, поэтов. Приехали футуристы: критик Николай Чужак-Насимович, Сергей Третьяков (во Владивостоке он издаст свой первый сборник стихов «Железная пауза»), Давид Бурлюк (он напишет в Приморье «Морскую повесть» и множество картин). Асеев сошёлся с бывшим белым офицером, поэтом Арсением Несмеловым. Несмотря на различия во взглядах и биографиях, оба высоко ценили таланты друг друга.

Дальневосточная группа «Творчество». Сидят (слева направо) Н. Асеев, С. Третьяков, В. Силлов, О. Петровская. Стоят В. Пальмов, Н. Чужак, М. Аветов, Н. Незнамов. 1920

Public Domain/Wikimedia Commons

Поэтическая публика вращалась вокруг «Балаганчика». Возник журнал «Творчество», который заметили именитые москвичи — Осип Брик и Владимир Маяковский. «Чужак, Третьяков, Бурлюк, Алымов, художник Пальмов, Силлов, Петровская — это уже была литературная группа, вокруг которой можно было организовать культурные силы Приморья», — писал Асеев. Фактически Владивосток в те годы ненадолго стал одним из культурных центров страны.

Ещё в 1918 году началась интервенция. После прихода во Владивосток английского крейсера «Суффолк», ставшего рядом с японским «Асахи», Асеев опубликовал стихи:

…Ты, седовласый капитан,

куда завёл своих матросов?

Не замечал ли ты вопросов

в очах холодных, как туман?

Пусть желтолицый злобно туп,

но ты, свободный англичанин,

ужель не понял ты молчаний,

струящихся со стольких губ?

После «мятежа белочехов» и падения Советов поэт стал оппозиционным публицистом. «Мы с Третьяковым… вели в газете… политический фельетон под общим псевдонимом „Буль-Буль“. В нём… пощипывались интервенты, атаманы и всевозможные дальневосточные претенденты на всероссийскую власть, — вспоминал он. — Мы в городе, кишащем интервентами и контрразведчиками, чувствовали себя такими же литературными партизанами… делающими вылазки против беляков на литературном фронте». Ощущение литературного полуподполья, писал Асеев, «бодрило и поднимало силы».

Борьба за власть продолжалась, переворот следовал за переворотом. В 1919 году поэт наблюдал неудачное восстание чехословацкого генерала Гайды против Колчака: «Мы с женой вышли из подвала в час ночи. Улицы были совершенно пусты… Вспыхнули фары притаившегося автомобиля, и дробный стук пулемёта залил пустую темноту. Мы прижались к стене, влипли в подъезд… Автомобиль поливал пулями улицу, как из шланга поливают её водой летом… Мы пустились бежать обратно. В подвале, сбившись в кучу, пережидали мы Гайдовское восстание».

Обложка сборника «Бомба», 1921 год

Public Domain/Wikimedia Commons

В начале 1920 года город заняли партизаны, установив перемирие с японцами. В марте Асеев читал стихи на митинге, посвящённом годовщине отречения царя, причём слово ему дал некий «чрезвычайно красивый, рослый и осанистый» молодой человек. Это был партизанский вождь Сергей Лазо, который уже в апреле того же года будет схвачен во время «японского выступления» и вскоре казнён. «Гибкий, высокий, с румяно-загорелыми щеками, ясными глазами, он был над толпой как пар от свистка, — звонкий, тревожно-радостный. Лазо был сама надежда всем прибитым к земле, втоптанным в неё тупой походкой пыливших по улицам японских патрулей», — писал Асеев.

Японское выступление запомнилось ему репрессиями против местных корейцев: «Корейцы — рослые все, в большинстве красивые парни — шли по мостовой, подгоняемые сзади ударами и злобными толчками прикладов маленьких кривоногих своих конвоиров… Их сводили в штаб, где пытали всевозможными пытками: водяной, подноготной, огнём, ломанием костей».

В 1921-м Асеев выпустил во Владивостоке сборник «Бомба», почти весь тираж которого сожгли интервенты. И неудивительно: стихи были ярко-«красными». Об интервентах поэт позже отзывался так: «Резиденты „дружественной державы“ уверенно ступали на его (Владивостока. — прим. DV) камни, как на принадлежащее им имущество. Все они гордо озирали эти сопки, хозяйственным взглядом примеряя, где устроиться поудобнее… Все они с жадностью вобрали бы и эти берега, и кедры, и уголь, и белку, и золото, и куницу».

В том же 1921 году Владивосток захлестнула эпидемия чумы. Несмелов впоследствии иронизировал над приятелем: «Николай Николаевич храбростью не отличался. Во время чумы… он ужасно боялся захворать и не выходил на улицу без дрянного респиратора… Поэт не хотел понять, что щели между волокнами ткани для микроба шире, чем для человека — ворота, а следовательно респираторы — ерунда собачья».

Ботинки, которые мы выбираем

Советская власть окончательно пришла в Приморье только осенью 1922 года. Асеев покинул Владивосток раньше — весной 1921 года, накануне очередного белого переворота («меркуловского»). Взяв удостоверение дипломатического курьера, выданное ему большевиком Романом Цейтлиным, и заодно документы редактора интервентской газеты «Владиво-Ниппо» (последние ему дал Несмелов, вспоминавший: «Асеев очень боялся ст. Гродеково, занятой остатками войск атамана Семёнова. Как журналиста, работавшего в левой газете, его могли, как он думал, „снять“, убить, избить, выпороть шомполами… Не знаю, прибегал ли Асеев к этой „липе“, но в Китай он проехал благополучно»), поэт отбыл в Читу.

Дальнейшее известно: Москва, помощь наркома просвещения Луначарского, объединение ЛЕФ, кино (Асеев написал сценарий для комедии Льва Кулешова «Необычайные приключения мистера Веста в стране большевиков» и титры для знаменитого «Броненосца «Потёмкина» Сергея Эйзенштейна), книги, Сталинская премия, переводы стихов Мао Цзэдуна…

Дом по Пушкинской улице, 25, где жил во Владивостоке Николай Асеев

Василий Авченко

«Судьбоносной может оказаться любая мелочь», — сказал однажды писатель, исследователь Гражданской войны на востоке России Леонид Юзефович, размышляя о судьбах Асеева и Несмелова. Первый в какой-то момент хотел перебраться из Владивостока в Харбин, второй — вернуться в Москву. Однако проводник, который мог перевести Асеева через границу, забраковал его хлипкую обувь: мол, нельзя в такой идти по тайге. Другое дело — американские ботинки Несмелова на толстой подошве. Асеев предложил приятелю поменяться обувью, тот отказался. В итоге поэты поменялись судьбами — Асеев попал в Москву, Несмелов — в Харбин. Нельзя сказать, что это произошло исключительно из-за ботинок, но свою роль сыграли и они, считает Юзефович.

Одна из новых улиц, недавно появившихся во Владивостоке на острове Русском, получила имя Николая Асеева. На доме по Пушкинской, 25, где жил поэт в свой владивостокский период, появилась его мемориальная доска. В этом же здании планируется открыть Музей литературы русского Востока.

Рекомендуемые материалы
Отец дальневосточной науки
Со дня рождения знаменитого ботаника Владимира Комарова исполняется 150 лет
Борьба невольного стиля
История создателя самбо Василия Ощепкова, легендарного спортсмена и разведчика
Командир «Чёрного принца»
Капитан Вадим Терёхин — о жизни до и после 10-дневного противостояния советской подлодки К-324 и американских эсминцев в Саргассовом море