Дневник матроса Борисова

История о том, как владивостокский журналист за три моря ходил. Недели седьмая и восьмая

Максим Борисов
25 февраля 2017
Почему рыбаки стараются охранять сон друг друга, кто такой «кандей» и как матрос Борисов устроил морскую цирюльню на борту «Востока-1».

Предыдущую часть вы можете прочитать здесь.

Земля в иллюминаторе!

Когда приближается шторм, у рыбаков принято уходить из открытого моря в тихие заводи, если таковые есть поблизости, и там пережидать стихию, это называется «штормовать». Мы покинули район промысла и спустились на юг Татарского пролива, к восточному побережью острова Монерон. Это было невероятно — с рассветом увидеть в иллюминатор не привычный бескрайний морской простор, уходящий за горизонт, а землю! Крупным планом! Почти на расстоянии вытянутой руки, так, что мне показалось даже, что наш «Восток-1» причалил к берегу!

Остров Монерон из окна иллюминатора

На Монероне я давно мечтал побывать. Заповедный, ненаселённый и почти недоступный для рядовых граждан остров, куда не летают самолёты, не ходят пароходы… Вот он — как на ладони. Однако, фантастических заповедных красот даже в бинокль разглядеть не получилось. Участок берега, напротив которого мы дрейфовали, был слегка присыпан снегом, на нём не виднелось никакой растительности. Унылую картину немного веселее делал маленький посёлок на абсолютно «лысой» сопке. Несколько домиков, две радиомачты, башня для наблюдения. Вероятно, это — пограничная застава. Высадка на берег и экскурсия по заповеднику в наши планы не входила.

У острова мы дрейфовали двое суток. Здесь была просто невероятно хорошая для таких глухих мест мобильная связь. Возможно, это объясняется тем, что на Монероне, по слухам, расположена резиденция бывшего губернатора Сахалинской области Хорошавина, где он, говорят, даже проводил выездные совещания.

На вторые сутки дрейфа, утром со стороны Сахалина (он был к востоку от нас, далеко за линией горизонта) я увидел изумительную картину восхода. Солнце, едва выйдя из-за горизонта, проткнуло своими мощными лучами густые тучи, ветер измельчил их в мелкие облака и вскоре небо совсем очистилось. В район промысла мы возвращались под ярким солнцем по неспокойной воде, на больших волнах, которые ещё не улеглись после шторма.

Рассвет над Сахалином


Мы с «Тамарой» ходим парой

За отчётный период у нас состоялось несколько швартовок. Первая — ночная. Мы швартовались с танкером, чтобы произвести бункеровку — сделать запасы топлива для нашей силовой установки. Танкеры — это почти как АЗС на суше, только плавучие. И так же, как на автозаправке, вам необходимо принять шланг с горючим, присоединить его к своему топливному баку и внимательно смотреть на счётчик. Разница лишь в количестве: здесь считаются не литры, а тонны. Наши механики тщательно проверяют качество солярки и строго следят за тем, чтобы не было недолива. При таких объёмах, говорят они, у экипажей плавучих заправщиков может возникнуть соблазн сэкономить сотню-другую литров…

Переправка трески на судно «Фрио Агатес»

На время швартовок мы приостанавливаем постановки, выборки, выбивки, но как только «подбираем» свои швартовы и сматываем их на вьюшки, сразу возвращаемся к нашей основной работе — рыбалке.

По расписанию швартовых операций, я задействован в них с 20:00 до 08:00, то есть в то время, когда я «бодрствую». Если же швартовка происходит в дневное время, у меня есть возможность на законных основаниях посмотреть на моих коллег со стороны, через видоискатель фотоаппарата.

Недалеко от берегов материка, где выходит к Японскому морю граница между Приморским и Хабаровским краями, нам предстояла одна из важнейших операций — перегруз. Перегруз — это освобождение рыбного трюма от готовой продукции, чтобы было куда поместить новую партию улова. Мы встретились с транспортным рефрижераторным судном с необычным названием «Фрио Агатес» и в течение дня переправляли на его борт из морозильных недр нашего «Востока» всё то, что я и мой дневной сменщик — электромеханик и «геркулес» Николаич — укладывали туда в течение трёх недель тресковой рыбалки в Татарском проливе.

Перегруз выпал на дневную смену. Я мешался под ногами у своих товарищей, занятых тяжёлой работой, иногда освещая их фотовспышкой. Перегруз — довольно нудное занятие. Помимо швартовых и грузовых операций эта процедура включает в себя тщательную проверку судна инспектирующими органами, сверку и подписание миллиона бумаг, подсчёт, пересчёт, учёт… Первым делом, после того как мы «привязались» к «Агатесу», к нам на борт десантировался представитель береговой охраны — пограничный инспектор. Переправка людей с борта на борт происходит в специальной «корзине». Это пустотелый цилиндр, две окружности которого соединены по краям металлическими прутьями, а по центру более массивной трубой (она одновременно служит поручнем для пассажиров). При необходимости в корзину могут поместиться три человека. К днищу цилиндра прикреплена автопокрышка для амортизации, а на крыше приварена петля для того, чтобы зацепить корзину краном. К корзине привязываются две верёвки, оттяжки — ими с палубы можно выравнивать наклон и гасить раскачивание, когда кран переставляет корзину с борта на борт. Чтобы испытать острые ощущения, первый раз прокатиться в корзине лучше при хорошей волне и свежем ветре, желательно в снегопад, и, непременно, ночью, при свете фонарей.

Перегруз прошёл довольно быстро, наш «Восток» «похудел» на несколько десятков тонн, и вскоре мы уже швартовались с другим транспортом по имени «Тамара». Нам была необходима свежая порция наживки для прожорливого постановочного комплекса. Рыбаки говорят не «наживка», а «нажива». Трюм с селёдкой за время рыбалки в Татарском проливе опустел почти наполовину, и его предстояло забить, что называется, «под завязку». Несмотря на день, селёдкой занималась наша, ночная, смена («дневники» выполнили свою норму накануне, на перегрузе улова). Швартовка с «Тамарой» и плотная привязка к ней (она значительно меньше «Агатеса» по размерам, и её сильно «болтает») проходили в более сложных погодных условиях, но нам всё же удалось крепко «связать» наши суда и заняться погрузкой. «Восток» с «Тамарой» на некоторое время стали дружной парочкой на морской прогулке.


Морская цирюльня в заливе Терпения

Покончив с селёдкой и получив с «Тамары» ещё массу разных необходимых грузов, включая кондитерские изделия, мы взяли курс на пролив Лаперуза, нам предстояло сменить Западно-Сахалинскую подзону (так обозначаются районы промысла) на Северо-Охотоморскую, то есть обогнуть южную оконечность острова Сахалин, покинуть Японское море, выйти в Охотское и двинуться на север вдоль восточного побережья Сахалина. Такое передвижение из точки, А в точку B, когда судно не занимается рыбалкой, называется «переход».

Приём наживы с «Тамары»

На переходе (у рыбаков говорится именно так) помимо самых разнообразных промежуточно-профилактических, ремонтных и других работ, экипаж, не занятый изнурительной рыбалкой, посвящает свободное время тому, чтобы привести в порядок свой нехитрый быт. Мы занимаемся стиркой, стрижкой, благоустройством личного пространства. Наша ночная смена старается не сбивать уже ставшие привычными с начала промысла биоритмы: бодрствовать ночью, спать — днём. Несколько ночей наши ночные дежурства проходят в кают-компании у телевизора, за чаем и разговорами.

Когда наш ярусолов пересекал пролив Лаперуза, я крепко спал и пропустил этот важный для путешественника эпизод. Пришлось утешать себя тем, что южная оконечность острова Сахалин — мыс Крильон и северная часть японского Хоккайдо — скорее всего были на приличном расстоянии от нашего «Востока» и достойных фотографий всё равно не получилось бы. И вот мы уже движемся по ночному Охотскому морю на север. Судя по карте, слева от нас, на западе, простирался один из крупнейших заливов острова Сахалин с самым что ни на есть «морским» названием — залив Терпения. Почти все приготовления к рыбалке в Северо-Охотоморской подзоне были завершены. Предстоящая ночь была полностью в нашем распоряжении, можно было заняться своими делами. Так совпало, что многие из нас собирались коротко подстричься. Это обычное дело в рейсе. Но стричься не совсем «под Котовского», а оставляя на голове «коврик» из собственной растительности с длиной ворса от трёх до шести миллиметров. Машинка для стрижки — такая же необходимая вещь в багаже рыбака, который он берёт с собой с большой земли, как зубная щётка или запас носков. Такая машинка есть и у меня, в основном, для брадобрейных целей. Голову я подстригал ею один раз дома. Это была голова младшего сына. Делать Артемию «детдомовскую» стрижку мне пришлось не по своей воле. Накануне дня рождения сын побывал у профессионального парикмахера и попытался повторить увиденные им в зеркале волшебные движения рук, вооружённых ножницами и расчёской. Родители ахнули — аккуратная чёлка на лбу сына лишилась своей центральной части. Исправлять детские опыты с ножницами пришлось мне. Стрижка вышла довольно пристойной, после чего я стал считать себя готовым цирюльником.

Подстриженный боцман Петрович

Первой моей жертвой на судне моей стал сосед по каюте Саша (Виталич). Над его головой я орудовал около получаса, что по рыбацким меркам катастрофически долго. Но со стороны моя работа, вероятно, вызывала доверие, и в очередь ко мне записался боцман Петрович. Пока Саша приводил себя в порядок после стрижки, я взялся за голову Петровича. Боцмана я подстриг намного быстрее и вскоре сам занял место клиента на большой ёмкости для рыболовных снастей, которая служила нам парикмахерским креслом. Саша подстриг меня просто молниеносно. За пять минут моя голова стала покрыта образцово ровным, без единой «антенны», трёхмиллиметровым «ёжиком».

Теперь очередь выстроилась уже к Саше, а я увидел перед собой сокрушённое лицо Петровича, который вернулся из душа и уже успел рассмотреть в зеркало мою работу на своей голове.

— Борисыч! Посмотри! Ничего не замечаешь?

Ровно посередине черепа Петровича, от затылка ко лбу, по ровному газону прошли три глубокие борозды… Оказалось, я перестарался — слишком сильно прижимал машинку к голове клиента.

— Ничего! Сойдёт и так! Под шапкой не видно! Отрастёт! — не заставили себя ждать сочувственные возгласы зрителей и очередников в морскую цирюльню.


Каюта номер шесть

Моя каюта № 6 живёт в соответствие с промысловым расписанием: двое из моих «сокамерников», в том числе и боцман Петрович, работают в дневную смену. Трое (вместе со мной) — в ночную. То есть в каюте почти всегда кто-то спит. Днём — «ночники», ночью — «дневники». После двенадцатичасовой смены, когда впереди у тебя ровно полсуток на отдых и все личные дела (казалось бы, гигантский отрезок времени), иногда сил хватает только на душ и завтрак, и глаза уже закрываются сами собой. Если не сильная качка, и тебя то и дело не подбрасывает на койке, как на батуте, можно и не заметить, как пролетит время и настанет пора вставать. В такие моменты я вспоминаю великие строки из песенки барда Александра Суханова: «Поднимите, — кричу я с дивана, машинисту подъёмного крана».

Соседи матроса Борисова на обновлённом диванчике

Покой твоих соседей — это святое. Если тебе понадобилось зайти или выйти в то время, когда в каюте спит отдыхающая смена, делать это следует буквально «на цыпочках» — очень осторожно, почти бесшумно, открывать и закрывать дверь. Рыбаки не любят, когда во время их отдыха кто-то шумно занимается раскопками в рундуке или, не дай бог, шелестит пакетами в поисках внезапно понадобившейся вещи. Такого нарушителя покоя считают человеком-катастрофой, и при случае, когда «наболит», обязательно прочитают ему лекцию о том, как жить в гармонии с окружающим миром.

Во время перехода в новый район промысла в Охотском море, вечером, когда обе смены в нашей каюте не спали, я, решил, что пришло время привести в порядок свой диванчик, иначе до конца рейса такой момент может уже не представиться. После замены обшивки мебели в кают-компании остался большой запас кожзаменителя. Мне разрешили использовать его для благоустройства моего спального места. Я вооружился рулеткой, маркером, ножницами и чудо-степлером. Работа по перетяжке диванчика, разумеется, привлекла всеобщее внимание. Каждый, кто проходил мимо открытой каюты № 6, старался задать вопрос позаковыристее и подбодрить начинающего мастера мебельных дел. Хрестоматийное «семь раз отмерь — один раз отрежь» я помнил, и поэтому делал замеры с особой тщательностью. Однако, когда необходимые куски материала были уже вырезаны, оказалось, что припуски и по длине и по ширине сделаны лишь с одной стороны. Как ни натягивай — ни для спинки, ни для сиденья, ни для подлокотника выкроек не хватало, и мне пришлось всё перекраивать заново… Непозволительная роскошь — я использовал в два раза больше кожзаменителя, чем требовалось. Заканчивать работу пришлось уже утром следующего дня. Диван приобрёл вид дорогой мебели и стал предметом восхищения для жителей других кают, где старая потрёпанная обшивка замаскирована одеялом или пледом.


Михалыч

Михалыч печёт блины

В Охотском море мы встретили первые льды. Это был на редкость спокойный и солнечный день, а вокруг нас до самого горизонта колыхались в воде ледяные лепёшки, или, скорее, оладьи. Я задержался на верхней палубе под открытым небом, наблюдая за необычным ледовым покрытием. Близился полдень — критическое время, когда уже пора подумать о сне, ведь уже в начале седьмого, вечером — подъём.

Оставив фотокамеру отогреваться с мороза завернутой в куртку, я с бодрящим чувством голода наведался в кают-компанию, откуда доносился вкусный запах. Наш судовой повар Михалыч пёк блины.

Михалыч постоянно бурчит. Вероятно, потому, что его рабочее место — как проходной двор. Камбуз (кухня) и кают-компания (столовая экипажа) не разделены, как на большинстве судов, а совмещены. Михалычу приходится чистить картошку, варить плов, резать салат и драить кастрюли среди снующих мимо него голодных и уже сытых рыбаков. Один — за чистой тарелкой и порцией рассольника, другой — помыть тарелку и ложку, третий — взять чистую кружку и налить компот…

Как Михалычу одному удаётся ежедневно кормить «до отвала» нашу команду в двадцать с лишним человек? Как ему удаётся даже в жестокую штормовую качку, когда переборки и палуба подкидывают тебя, как футбольный мяч, вовремя готовить завтрак, обед и ужин? Для меня — загадка.

Михалыч и «колесо молодости»

На рыбацком сленге повара называют не «кок», как нам известно по книгам о морских приключениях, а — «кандей». Михалыч год назад разменял шестой десяток, однако на вид здоровья в нём — на десятерых хватит. У него есть самодельный спортивный снаряд, сделанный из огромного подшипника и вставленной в его отверстие деревянной рукоятки, эдакое «колесо молодости». Сидя на коленях, надо на вытянутых руках катить подшипник вперёд, полностью выпрямляя тело над палубой, а затем возвращаться в исходное положение, по-прежнему опираясь только на колени и рукоять снаряда. Я попробовал. Добросовестно растянулся на палубе, но сложить себя в начальную позу уже не смог.


Сон матроса Борисова

В одну из ночей (точнее — в один из дней, ведь моя смена работает ночью, а днём спит) мне приснился удивительный сон. Во время очередной «выбивки» (когда мои коллеги вытаскивают из морозильного шкафа и «выбивают» из металлических противней замороженную рыбу, упаковывают её, отправляют в трюм, где я её складываю) я обнаружил в этом холодном «погребе» заготовленную для Нового года ёлку. При низкой отрицательной температуре она великолепно сохранилась и была покрыта инеем. Ёлка была огромной — метров пять в длину. Я был озадачен. Ни в одном помещении нашего «Востока» установить её не получилось бы. Разве что на верхней открытой палубе. Там она органично встала бы между двумя мачтами. Во время очередного посещения рыбного трюма, между раскладкой ледяных «эЛек» и «эМок», которые летели ко мне по желобу, я даже на всякий случай поискал глазами ароматное зелёное дерево… Но, ни ёлки, ни даже следов Деда Мороза в тусклом трюмном освещении я не нашёл.

Японское море — Татарский пролив — Охотское море, с борта рыболовного судна «Восток-1», 28 ноября — 11 декабря 2016

Рекомендуемые материалы
Транстрип
Путешествие из Владивостока до Ерофея Павловича по главной магистрали страны. Часть вторая
Дневник матроса Борисова
История о том, как владивостокский журналист за три моря ходил. Недели с пятнадцатой по семнадцатую
Дневник матроса Борисова
История о том, как владивостокский журналист за три моря ходил. Недели с двенадцатой по четырнадцатую