Дорога от Бури до Буни. Часть II

Во что верят современные коренные народы Дальнего Востока и почему крестились шаманы

Екатерина Бияк
12 декабря 2019

— В нанайской мифологии другое мировоззрение, — говорит православный миссионер и этнический нанаец Леонид Сунгоркин. — У нас ты не грешен от природы, ты можешь делать всё, что тебе угодно, даже убивать соплеменников, — но ты всё равно придёшь в свой нанайский загробный мир Буни, где тебе все будут рады. А регулятором жизни сообщества является традиция и мифологическое представление о своём народе. Отсюда заветы, которые передаются от дедов к внукам, отсюда и огромное почитание предков. Для регуляции сообществ и нужны вожди, шаманы. Сейчас, к сожалению, этого нет. Сейчас у человека начинается проблема выбора, а это сложный процесс, когда в твоей крови и в твоём мировоззрении намешаны разные концепции устройства мира. Поэтому сейчас мало кто из представителей малых народностей может чётко представить себя адептом какой-то одной конкретной религии. Всегда есть «да, но…».


Коммунисты-шаманисты

Советская власть пришла на Дальний Восток в 1922 году и сразу определила своё отношение к духовной культуре инородцев. В конце 1920-х годов шаманы были приравнены к священникам — это понижало их социальный статус и выводило за границы советской жизни.

— А потом начались раскулачивания, — рассказывает Леонид Сунгоркин. — Бабушке было 14 лет, и дед отдал её в жёны самому бедному нанайцу, которого нашёл, — так он спас и её, и семью. <> Потом, уже в советское время, она начала шаманить и не прекращала никогда, до самой смерти. Я был её младшим, 25-м внуком, она жила с нами, и у нас была глубокая внутренняя связь. Хотя она была шаманка, но это она меня впервые привела в церковь — показать, где находится и что это такое.

В начале 1930-х годов шаманов лишили избирательных прав, исключили из колхозов и уволили с работы. Уничтожили множество обрядовых предметов и костюмов, из них только единицы попадали в музеи. В конце 1930-х, как и во всей стране, начались аресты, хотя массовых репрессий в отношении шаманов не было. В 1945 году объявили официальный запрет на шаманскую деятельность.

Этот запрет снимут только в 1980-х, но степень его соблюдения со временем снизится: уже в два последних десятилетия советской власти он будет носить скорее формальный характер.

Леонид Сунгоркин с бабушкой

Личный архив Леонида Сунгоркина

— В советское время люди приспосабливались, — говорит Сунгоркин. — Людям приходилось прятаться, скрывать, что ты совершаешь обряд, или то, что ты православный — ты же не будешь об этом кричать: кругом коммунисты. Тебя могут убить за то, что ты в церковь ходила, а тут ещё и шаманка — это вообще статья. Поэтому люди воспитывали своих детей, но всё это делалось очень скрытно и не выносилось из дома. Хотя позже советская власть уже не мешала: шаманят и шаманят. Она смотрела на этих нанайцев как на что-то такое непонятное. И это до сих пор осталось.

В советский период активно действующих шаманов почти не осталось: камлания проводились подпольно, в узком кругу помощников или в одиночку. Национальная духовная культура проявлялась скорее в малых действиях обычных людей: внутренний разговор с духами, оберег «на удачу», личное отношение к природе, привычка отдать первый кусок хранителю рода. Коренные народы приняли новые правила, спрятали иконы рядом с сэвэнами и получили парткнижки.

— Я помню, как к бабушке приезжали старые подруги и совершали обряды. Мы тогда жили в общежитии в комнате. Они приехали — уже старушки старые-старые — зарезали петуха, я помог по обряду… Я только потом понял, что они прощались так друг с другом — и они правда больше никогда не встретились. Я видел этих женщин в первый и в последний раз. Жили они долго, по 90 лет, и связь у них была, и семьи свои они держали. А потом, когда старики поуходили — всё разрушилось, каждый стал сам за себя.

Уход старого поколения коренных народов не может не сказаться на духовной культуре их детей и внуков: современные нанайцы, удэгейцы, нивхи и другие малые народы не знают точно, во что они верят, но существование чего-то «такого» признают.

Куда уходят нанайцы

В нанайском селе Нижние Халбы нет ни часовни, ни тотемного места для камланий, но есть маленький школьный музей. Он собран силами учителей и школьников, и в одном из тесных помещений установлены сэвэны — деревянные фигурки духов, хранителей дома и помощников шаманов. У ног сэвэнов лежат современные купюры и мелкие монеты — это селяне, приходя сюда, оставляют подношение духам. Деньги никто не трогает: раз кладут —значит, это особое место.

— Когда мне было семь лет, в конце 60-х, приезжал священник, родители почему-то решили меня крестить, — рассказывает Марина Евсюхина, директор школы. — Мне сказали, что у бога всё одно — это мой дедушка-шаман сказал. Христиане, конечно, так не говорят, они считают, что их вера совсем другая, но мы в это верим. В христианстве мир разделён на добро и зло. А у нас — только добро. Возможно, поэтому, когда наши дети со злом сталкиваются — теряются. Сейчас шаманов уже, к сожалению, нет. Есть люди, которые чем-то обладают, внутренним видением каким-то, но шаманов нет. Шаманский дар передаётся из поколения в поколение, но он может утрачиваться, наверное, потому что человек живёт другими проблемами и не сталкивается или не обращает внимания на знаки… Но есть люди, которые обладают видением до сих пор.

— Знаете, сейчас и нанайцы, и удэгейцы, и нивхи находятся в состоянии как слепые котята, — говорит нивхская художница и мастерица Светлана Ходжер из села Нижняя Манама. — Они хотят верить, но и шаманов уже нет, и вера не понять какая — они потеряны между небом и землёй. А у меня была бабушка-шаманка, и я в церковь пришла, покаялась и искренне стала верить в Бога. И у меня получается 50 на 50: я осторожно к этому духовному миру отношусь, вообще ко всему. Надо сопоставлять из Библии и из мифов… Духовный мир — он же очень сложный. Бог так говорит, а шаманизм так, и надо маленько принимать меры предосторожности, не разваливаться на два пути, и это очень сложно. Поэтому мне было очень тяжело к этому подходить, но всё же я пришла именно в христианскую церковь. Иисус же не сразу крестился, а в зрелом возрасте, когда уже осознанно принял решение. Так же и я — когда я уже изучала Библию, слово Божье, я поверила в Бога. И в Бога я верю. В Эндури.

Светлана точно помнит момент, когда поверила в Бога. Однажды она потеряла деньги, которые должна была передать, — много денег. Приехала домой поздно — искала, всё перерыла, не нашла. И на следующий день искала, не могла найти.

— В конце концов вечером, уставшая, расстроенная, я обратилась к Господу и сказала: «Господь, я потеряла деньги. Ты подскажи мне, где деньги? Куда я положила?» И слышу голос: «Встань и иди». Я пошла. Залезаю в карман — они там лежат. И в этот момент я поверила.

Школьный музей в селе Нижние Халбы

Екатерина Бияк

Вопрос о том, существует ли загробный мир и куда попадает душа после смерти, — основной в любой религии.

— Я знаю, куда я попаду после смерти, — говорит Светлана Ходжер. — Наши старики говорят, что мы не восходим на небо, мы остаёмся: люди, души которых чисты, — они перед Богом исполняют свою миссию. А мы с сыном раньше ходили в церковь, молились, он искренне поверил в Бога, а перед смертью он увидел ангела с крыльями: «Мама, за мной пришли. Я видел ангела с крыльями, значит, я скоро умру». И он в конце концов умер. Потом мне снится сон: я вижу, как он спускается с неба. Значит, он там был, и Господь вернул его на землю. И он должен здесь исполнить волю Бога. На земле остаются много негативных людей после смерти, которые становятся кем-то вроде бесов. Так вот хорошие люди, которых отправляет на землю Господь, должны с ними бороться. Понимаете?

— Чаще всего нанайцы не могут ответить на этот вопрос, — говорит Леонид Сунгоркин. — Потому что часто они не знают, как войти в тот мир. Если говорить о нанайском входе в загробный мир, ты должен знать, где он находится. Вот как раз путь от Бури до Буни — это и есть путь нанайца. Бури (историческое стойбище, на месте которого сейчас находится Хабаровск) — это место, где в духовном смысле как раз все рождаются, это мифическое, но конкретное место. Там сейчас стоит граф Муравьёв-Амурский, там жила Мамельди, прародительница нанайского народа, там же была война за три солнца — одна из главных историй в нашей мифологии, — там и появился весь народ по нашему мировоззрению, где находится исток.

А Буни, — продолжает он, — это место, куда народ уходит. Так вот Буни у нас — это село Малышево в Хабаровском крае. Там скалы, и, по преданию нанайцев, там вход в другой мир. То есть жизненный путь наш вполне определён: есть место, откуда ты приходишь, и есть место, куда уходишь. Я когда узнал, что такой мир существует, я забеспокоился: как же попасть туда? Надо же понять, как это сделать! И мы туда приехали, начали проводить субботники. Потом поехали с экскурсиями, вызвали туда епархию, они посмотрели, я им рассказал легенды… На самом деле, батюшки — им это тоже интересно, это такие же люди. Рассказываешь им, где тут Буни, куда нанайцы уходят, все эти сказки — а они вполне серьёзно и с большим уважением слушают, вот так относятся к представлению народа об уходе в загробный мир. Моя бабушка, например, говорила: ты не переживай, я умру — мы с тобой встретимся в Буни. И не только бабушка — все так говорят. Она умерла — и у меня эта мысль запала. Она свою жизнь прошла, теперь мне нужно пройти. Но мне же нужно её пройти самому.

Православный шаман и его часовня

— На рыбалке, когда пришёл батюшка, принесли иконы, все — крещёные и некрещёные — стоят и крестятся. Православная вера всем понятна. Причём если бы был на месте батюшки нанайский шаман, те же нивхи сказали бы: зачем нам нанайский? У нас свой шаман есть. И могло бы произойти целое разделение на разные культурные пласты, и выступление шамана было бы сродни лишь театральному действию. Для меня православная часовня — это объединение не только нанайцев, но всех малых народностей, которые приняли эту веру давно и в силу исторических причин. Поэтому здесь прямое обращение к нашим элитам: обратите внимание на маленькую нанайскую православную часовню, особенно на фоне историй из других регионов, в которых люди не хотят храмы. А тут люди хотят. Одну часовню для целых нескольких народов.

Сунгоркин рассказывает о проекте первой нанайской православной часовни. Но часовня — это не просто часовня, а целый комплекс, точка для развития внутреннего туризма, говорит он. Ансамбли, коллективы разных малых народностей смогут приезжать и показывать свою национальную культуру, продавать свои изделия… Там же будет построен миссионерский стан, там же трапезная. Всё это замешано на национальной культуре, и крест — с элементами национальной резьбы: не простой, а орнаментированный.

Эскиз православного креста с нанайским орнаментом для часовни

Личный архив Леонида Сунгоркина

— Это всё не противоречит друг другу — мы как раз и хотим показать, что элементы разных мифологий хорошо сплетаются: ты можешь играть возле церкви на варгане, даже погружаться в транс и медитировать. Что тут плохого? И батюшки тоже ничего плохого не видят. Но они видят другую задачу: чтобы паства укреплялась. И вот центром укрепления может быть не шаман, а церковь. Ведь в чём сложности с шаманизмом — там всё завязано на конкретного человека. Если есть лидер — он тянет, если умер — всё пропало. Церковь — более мощная, официально признанная структура.

Зачем Сунгоркин строит свой собственный мир с часовней в Буни? Потому что он «православный шаман»:

— Батюшки улыбаются — их это не трогает, потому что они тоже понимают мою миссию. Просто мне это даёт возможность, с одной стороны, вырасти из рамок местечкового мистицизма — я не хочу, чтобы меня ассоциировали с каким-то шаманом, который прыгает с бубном. А с другой стороны, даёт мне некий социальный статус, который я могу использовать для достижения своей цели — нанайской часовни на «дальневосточном гектаре».

«Православному шаману» ничто не запрещает прийти на реку и покормить Амур, чтобы он дал рыбы. Или когда он приезжает в какое-то село и ему говорят: а вот это священное дерево, — он не спорит, принимает это.

— Часовня будет стоять на «дальневосточном гектаре» в 6 километрах от села Сикачи-Алян. Эта земля была выбрана не просто так: это значимое для нашего народа мистическое место. И сейчас у нас есть задача: показать всему православному миру, что нанайцы — это тоже православный народ. То есть таким образом часовня закрепляет наш исторический выбор как народа. Зачем это нужно? Нанайцам — чтобы задуматься о своей совместной с русскими двухсотлетней истории. Не просто так же они крещение принимали. Да, конечно, эта двухсотлетняя история против тысяч лет собственной мифологии, но я верю, что одна маленькая часовня на Дальнем Востоке может стать символом общей веры. Сейчас нам нужен центр силы, куда бы мы могли приезжать, чтобы пообщаться с людьми, которые находятся в таком же винегрете из культур, что и мы сами.


Рекомендуемые материалы
Два Юрия и одна Чукотка
Как ремесленники из двух довольно далёких регионов делятся секретами своих технологий
На «Барракуде» в дебрях Колымы
Новейшие книги о Дальнем Востоке и его окрестностях — в обзоре от DV
Красивая химия, новая история и заводы для учителей
Что придумали дальневосточники, победившие в федеральном конкурсе молодёжных проектов