"

Прокрутите Вниз


Они спасают детёнышей тюленей, высвобождают косаток из ледового плена и борются с загрязнением рек и морей. Благодаря им десятки животных проходят реабилитацию, а крупные компании пересматривают многомиллионные проекты. Редакция DV поговорила с руководителями экологических программ на Сахалине и выяснила, в чём сложность реабилитации тюленей, чем опасны брошенные рыбацкие сети и как заблокировать проект по превращению жерла вулкана в ядерный могильник.





Александр Иванов, 

руководитель фонда «Зелёный Сахалин»


Я вырос на побережье, мой дом находился буквально в 200 метрах от моря, и детьми мы, как правило, проводили свободное время на берегу. Веcной тюлени часто у нас встречаются, но трогать их — не трогали: они рычат, кусаются. Но вот ты проходишь мимо тюленя, он вроде кажется здоровым, а спустя один-два дня лежит там же мёртвый. И я часто задавался вопросом: почему они гибнут, почему никто ими не занимается?


Я всегда интересовался животными, в детстве их у меня было много; и друзья, видя это, всегда приносили мне тех, кому надо помочь. Первое морское животное принесли, когда мне было 17 лет. Брат с друзьями нашли тюленя без глаза. Знаний у меня тогда не было, но нужно было хотя бы обработать рану, напоить тюленя. Это было всё, что я мог сделать.


До нас на Сахалине никто не занимался реабилитацией тюленей, да ещё к тому же и малышей — таких организаций вообще в России немного. Мне известны только три: во Владивостоке, под Санкт-Петербургом (в Репино) и наша, всё. Остальные если содержат тюленей, то исключительно с коммерческими целями.


Я всегда считал вопросы экологии важными, но вначале были трудные 90-е, потом — семья, ребёнок, работа. А теперь ребёнок вырос, появилось свободное время, и я решил осуществить свои мечты, цели, к которым стремился ранее. Фонд зарегистрировали в феврале 2013 года, решили действовать на официальном уровне. С того момента Фонд занимает большую часть моей жизни — даже работа отошла на второй план.


По профессии и образованию я никак не связан с морскими млекопитающими. Закончил Владивостокский морской государственный университет по специальности организация перевозок на транспорте, занимаюсь тем, что касается красоты автомобиля — покраска, аэрография.


Знания о морских млекопитающих приходилось собирать буквально по крупицам. Естественно, пришлось очень многое изучить, перечитать огромное количество книг. Часто нужную литературу приходилось искать, переводить с других языков.


Ларга, пятнистый тюлень, — один из самых популярных видов ластоногих в Приморье и на Сахалине


Первый год после регистрации Фонда мы в основном оказывали помощь на берегу или дистанционно консультировали других. Ведь не всегда беда с тюленем происходит рядом с нами. Тогда нам присылают фотографии, по ним мы оцениваем состояние малыша и рассказываем, как себя правильно вести, что делать, как не навредить.


А в 14-м году я взял первого тюленя на реабилитацию. У него была крайняя степень истощения, недостаток веса более 60%. Малышу нужен был серьёзный уход. Содержали его фактически в домашних условиях, использовали балкон и сухой бассейн. Через две недели, когда малыш чуть окреп, мы его пересилили в более естественные условия. Потом арендовали помещение, и буквально на следующий день к нам поступил ещё один малыш, но уже другого вида — лахтак, он же морской заяц. В итоге в тот год у нас было четыре малыша, а в позапрошлом и вовсе двадцать.


За время практики у меня, конечно, сложился определённый алгоритм помощи и реабилитации, но каждый случай всё равно уникален, и порой приходится часами наблюдать, чтобы понять, что не так с животным и как ему помочь. У одного пневмония, другой ударился, отбил себе что-то, недавно малой был с огромной гематомой, как горб.


У меня есть специалисты-врачи, к которым можно обратиться, но на самом деле объём накопленных знаний чаще у нас больше. В прошлом году к нам, например, приезжал врач из владивостокского океанариума по обмену опытом, ему было очень интересно, как у нас проходит процесс реабилитации. Мы — практики, работаем с «дикарями», да ещё и огромную работу проводим с малышами, а с ними всё совсем иначе.


Единовременно у меня находится до десяти малышей. Весной, когда начинается сезон, они отнимают даже не большую часть моего времени, а абсолютно всё. С малышами только я занимаюсь — это очень непросто, у многих, кто пытается помогать, просто не хватает терпения. Допустим, одно животное идёт сразу на контакт, а другое — только месяц спустя. И если два часа в сутки удалось поспать, значит, считай выспался, потому что едят они каждые два-три часа в зависимости от степени истощения. Плюс одному виду одна смесь нужна, другому — другая. К тюленю ещё требуется найти свой подход, чтобы животному было комфортно. Представьте, каждые два часа он получает зонд в желудок — он к такому не привык. Тут и про вопрос собственной безопасности забывать нельзя. Если мне после трёх кормлений не нужно менять резиновые перчатки, то это хорошо. Тюлени же кусаются, они смотрят на тебя этими милыми, кошачьими глазами, а в следующую секунду уже могут прокусить палец. Это не домашние животные, и чтобы малыша выкармливать, надо его сначала подготовить к этому. А потом, через какое-то время, делать всё в противоположную сторону, то есть отучать от человека.



У нас нет цели приручить животных к себе, что всё усложняет. Нам нужно максимально дистанцироваться от них, чтобы животные не привыкали к нам. В том же океанариуме животные получают пищу от человека на суше — это нужно, чтобы дать им понять, что они зависят от тренера. У нас все наоборот. Сейчас вот у меня живёт маленький выдрёныш, и последнее время я пищу ему не даю с рук, а приучаю его добывать её самостоятельно в воде.


Выпустить тюленя на волю — это очень непросто. Нельзя просто взять его, откормить, отпоить и выпустить. Он не выживет, его надо готовить к жизни на воле. Реабилитация длится минимум два месяца, а дальше я занимаюсь подготовкой, чтобы тюлень смог нормально выйти в море. В итоге в среднем на одного тюленя уходит пять-шесть месяцев.


Один тюлень в месяц обходится в 25-30 тысяч рублей. Сюда входит и кормёжка, и медикаменты. За всё время существования Фонда нам в общей сложности перечислили порядка четырёхсот тысяч. Сто четыре тысячи собрали жители Сахалина на отправку слепого тюленя в Анапу. В 2015 году у нас был абсолютно слепой малыш, в дикой природе у него не было бы шансов выжить, и мы решили поискать ему океанариум, в котором он мог бы жить и получать уход.


Я обзвонил где-то десять океанариумов, но как только заходила речь о том, что он слепой, выяснялось сразу же, что нет подходящего вольера или ещё какой-нибудь нюанс. Но вот «Большой Утриш» в Анапе согласился, и на отправку потребовалось 154 тысячи. На одном сахалинском сайте кинули клич, и люди начал перечислять: кто сто рублей, кто двести. А потом выяснилось, что в этом океанариуме есть уже тюлень того же вида, но только девочка, и сейчас они там находятся вместе, и через годик-другой у них, возможно, даже потомство появится.


Компания «Сахалин Энерджи» заинтересовалась нашими проблемами и закупила нам специальное оборудование, но нам пока его даже ставить некуда. Помещения, которое мы раньше арендовали, теперь нет. Сейчас у нас есть только контейнер со сломанной крышей и участок площадью 1700 квадратных метров, который я взял по проекту «Дальневосточный гектар». Там проводятся земельные работы, отсыпка — это стоит дорого, поэтому нужно сначала заработать, а потом уже думать о строительстве.


Сивучи встречаются повсеместно на Сахалине и Камчатке


Хотелось бы увидеть спонсора, мецената, которому проект будет интересен. По расчётам инженеров, на строительство и оборудование надо 17-20 миллионов рублей — намного меньше, чем в тот же Приморский океанариум вложили, а эффект не сравнится: ведь там только за прошлый год погибло 12 животных, а мы спасли 20.


Но пока никому неинтересно с коммерческой точки зрения, у нас ведь никакой прибыли — сплошные траты, а вкладывать, не получая прибыли, у нас, видимо, не готовы, не выросли ещё душой.


В фонде около десяти постоянных волонтёров, это те люди, к которым можно в любое время обратиться, которые приедут по звонку и знают, как правильно привезти больное животное, не навредив ему. Ещё три человека помогают решать организационные вопросы — юридическую часть, бухгалтерию. Все — волонтёры, никто зарплату не получает.


Но мы не только морскими млекопитающими занимаемся — приходится оказывать помощь разным животным. В этом году два лебедя и шесть сов попали к нам на реабилитацию. Кроме того, реабилитация — далеко не единственная наша деятельность. Мы читаем лекции в школах, вот и ПТУ просит нас о том же, занимаемся и другими проблемами: загрязнением окружающей среды, воздуха, рек, сейчас ведётся работа по браконьерам. 



Дмитрий Лисицин, 

руководитель организации «Экологическая вахта Сахалина»


У меня всегда были особое отношение к природе, я рос в небольшом таёжном посёлке, отец мой был геологом, я часто ездил с ним в геологические экспедиции, школьником все каникулы проводил в дикой природе. Для меня природа была всегда главным, интересным и самым ценным, что у человека есть.


В «Эковахту», группу энтузиастов, объединённых общими идеями и целями, я пришёл в 1996 году. Те годы можно назвать очень активным временем: многие создавали какие-то инициативные группы — это был такой период очень высокой гражданской активности, когда люди осваивали новые для себя социальные функции.


Я пришёл в организацию и где-то года полтора был простым волонтёром, а потом меня избрали руководителем — и с тех пор я им остаюсь. Опыта или специального образования не было, и очень многое пришлось осваивать с нуля, но тут главное, что было желание работать в сфере охраны природы — что-то делать, чего-то добиваться, помогать.


Первые наши проекты — фильм об экологических последствиях землетрясения в Нефтегорске, ставшего причиной нескольких десятков нефтяных разливов, и создание природного заказника «Восточный», который мы продолжаем охранять, защищать, изучать и улучшать до сих пор.


По моим наблюдениям жители Сахалина за последние несколько лет значительно больше стали уделять внимания экологии и вообще такой региональный патриотизм растёт очень сильно — сейчас сахалинцы гораздо больше ощущают себя сахалинцами, чем 20 лет назад.


Во многом это связано с развитием капитализма и рыночной экономики, сосредоточением прав на использование ресурсов в руках немногих. В таком сырьевом регионе, как Сахалин, это влечёт за собой повышение ценности природы в глазах людей, что особенно ярко проявляется в отношении рыбы.


Рыба занимает важное место в нашей деятельности. Одна из самых актуальных проблем на Сахалине — истощение запасов лососевых.


Лосось — особенный ресурс для Сахалина, не так уж и много мест на земле, где в каждую речку, в каждый маленький ручеёк ежегодно заходит огромное количество рыбы, где бы она сама из океана огромными стаями приходила фактически прямо в руки людям.


Лосось ценен сам по себе, но при этом благодаря ему живут многие биологические сообщества, которые обитают в реках, на суше и в прибрежной части Сахалина. Лосось действительно можно назвать системообразующим фактором жизни на Сахалине.


До недавних пор основной проблемой было сохранение мест его обитания, которым угрожали сначала лесозаготовки, а потом строительство таких шельфовых объектов, как Сахалин-1 и Сахалин-2. В последние годы таких негативных факторов почти не осталось, как следствие улучшились места обитания лосося и очень серьёзно повысилась репродукция популяции — численность стала расти.


Истощение популяции лососёвых — важная проблема Сахалина


Но тут вступил в строй уже фактор прямого изъятия и истощения популяции. А что такое истощение? Это когда из популяции изымается слишком большая доля и оставшаяся часть не может уже обеспечить возобновление на прежнем уровне. Сейчас мы можем сказать, что идёт закономерное сокращение численности популяции лосося вследствие как браконьерства, так и провального управления всей рыбохозяйственной отраслью на Сахалине.


А мы уже имели на Сахалине такой, очень печальный опыт. Есть у нас Сахалино-Хоккайдские стада тихоокеанской сельди. Неразумный вылов и перепромысел этой сельди привели к катастрофе. Сегодня популяция, которая давала по 800 тысяч тонн рыбы в год, а в хорошее время и до миллиона, находится на таком низком уровне, что не имеет никакого промышленного значения. И хотя всё же численность рыбы стабилизировалась, но дальше она не растёт и расти не будет.


Исследования последних лет показывают, что во всём мире работа экологических активистов занимает первое место по опасности и количеству жертв. Россия, к счастью, пока ещё не достигла уровня латиноамериканских стран, но тем не менее у нас это тоже довольно опасная деятельность. Если говорить о нашей организации и работе, то мы стараемся минимизировать риск, например, мы никогда не боремся с компаниями или отдельными представителями власти, мы всегда боремся с проблемой, а не с её носителями. И мы стараемся работать только по тем проблемам, в которых действительно ощущаем поддержку со стороны населения.


Угрозы за годы работы поступали неоднократно. Пока до прямого ущерба здоровью или имуществу не доходило, но случались различные наезды, был случай, когда губернатор области писал на нас жалобу заместителю генерального прокурора. Часто оказывалось давление, неоднократно у нас проводили внезапные и абсолютно излишние проверки, которые не укладываются в нормальную контрольную деятельность — и прокурорские, и минюста, и налоговой инспекции, и даже контрольно-ревизионное управление минфина приходило, хотя мы никогда не имели отношения к бюджетным деньгам.


И если бы не высокий профессионализм наших юриста и бухгалтера, то у нас уже давно были бы большие проблемы. Мы стараемся действовать строго по закону, и когда все государственные органы работали ещё на пиратском программном обеспечении, мы уже покупали лицензионное, чтобы даже в этом исключить возможность давления на нас.


Знаете, есть такой штамп, что если захотят найти на тебя что-то, то найдут. Я считаю, что это вовсе не так и даже в нашей стране, с её противоречивой и запутанной правовой системой, можно и нужно стараться работать по закону, а не через обходные пути. Мы стараемся идти именно таким путём.

По большому счёту за все годы нашей работы изменилось лишь законодательство, методы и инструменты наши остаются прежними — это и прямые переговоры, и сбор подписей и работа со СМИ, это судебные дела и обращения в государственные органы, различные общественные и публичные слушания.


У нас масса примеров, когда те же самые общественные слушания блокировали те или иные решения, угрожающие природе, но также немало выигранных судов против власти и компаний. А что такое суд — это обязательное решение, которое ты обязан исполнить, будь ты хоть губернатором, хоть директором крупной компании.


Так мы добились, например, чтобы река Лангере, в которую крупная золотодобывающая компания в течение многих десятилетий сбрасывала неочищенные стоки, стала чище. Компания эта работала в верховьях реки более шестидесяти лет, и все привыкли к тому, что вода в реке мутная, но мы переломили ситуацию. И сейчас продолжаем судиться с ними потому, что компания никогда не рекультивировала отработанные полигоны, превращая всё вокруг в этакую пустыню, лунный пейзаж.


Большая часть, я думаю 70%, всех наших проектов успешны. Так, в 2003 мы добились, что компания Shell изменила маршрут четырёх подводных трубопроводов. Компания планировала проложить их прямо по ценнейшей части пастбища серых китов, где в основном обитают самки и детёныши этого находящегося на грани выживания вида. И вот уже после того, как компания получила все разрешения, положительное заключение экологической экспертизы, мы всё-таки добились, чтобы Shell проложила трубопровод в обход несмотря на то, что это стоило им порядка 200 миллионов долларов.


Экологи очищают берег Сахалина в районе порта Невельск от нефтяных отходов


Ещё очень успешный проект был в конце 90-х, когда все нефтяные компании, работавшие на шельфе Сахалина, из года в год добивались разрешения сбрасывать отходы в море — это сотни тысяч тонн токсичных отходов. Мы боролись за запрет на сброс отходов, предлагали более современную технологию по закачке этих отходов под землю и, в конце концов, добились, что все компании ввели стандарт нулевого сброса, то есть полностью отказались от сброса отходов в море. Но главное, что эта локальная победа на Сахалине задала планку для всех нефтяников во всех морях России, стала толчком для системного перехода во всей нефтяной отрасли.


Мы также добились, что весь лесопромышленный сектор Сахалина начал проходить через государственную экологическую экспертизу, выиграли судебное дело против правительства области, когда оно пыталось разрешить вылов рыбы на двух особо охраняемых природных территориях, и помогли заблокировать проект по строительству могильника иностранных ядерных отходов на острове Симушир в начале 2000-х.


Тогда активно лоббировался проект, по которому ядерные отходы должны были бы сваливать прямо в жерло вулкана. Идея была в том, что отходы втянулись бы глубоко под землю и таким образом были бы обезврежены. Мы считали и считаем, что это совершенно безумный план, что никто не застрахован от извержения и выброса этих отходов в виде пепла. И хотя у этой идеи было очень сильное лобби с поддержкой в Думе и на Сахалине, проект удалось заблокировать.


Сейчас мы работаем на основе добровольных пожертвований от российских физических и юридических лиц. С тех пор как нас в 2015 году признали иностранным агентом, нам пришлось отказаться от всех иностранных грантов. Мы всё же избавились от этого статуса, но решили, что будем придерживаться правила работать только с российскими деньгами, пока закон не отменят.


Наша финансовая ситуация из-за этого ухудшилась примерно вдвое, и с недавних пор у нас серьёзно сократилась численность постоянных сотрудников: кого-то вынуждены были перевести на полставки, кого-то уволить. Тем не менее те, кто раньше нам помогал, и сейчас помогают в полном объёме. В последнее время у нас увеличилась волонтёрская помощь и мы стали больше полагаться на поддержку делом и знаниями.


Конечно, намного сложнее планировать деятельность: ведь не очень понятно, сколько у тебя будет денег завтра или через год, но проблем с тем, что нас признали иностранным агентом, в принципе много и не очень понятен смысл: зачем было признавать агентом организацию, которая приносит большую пользу региону?






Ксения Рюмкина, координатор волонтёров, эколого-туристический клуб «Бумеранг»


Нас многое подталкивало к тому, чтобы создать группу помощи морским животным: мы путешествуем по Сахалину, проводим экскурсии и нередко сталкиваемся с ситуацией, когда морских млекопитающих необходимо спасать. Так, мы распутывали сивуча, попавшего в сети, в Невельске снимали сивуча, зацепившегося ластой за брекватор. Помощь приходилось оказывать довольно часто, но последней каплей стала, наверное, косатка Вилли, застрявшая во льдах в прошлом году.


Это была настоящая серьёзная спасательная операция, в ней участвовали спасатели и волонтёры. Причём как члены нашего клуба, так и просто люди, откликнувшиеся на нашу просьбу. Все вместе мы целую ночь работали, чтобы вывести Вилли из ледового плена.


У нас тогда не было опыта работы с таким крупным млекопитающим, и было однозначно страшно, потому что это кит, это зубатый кит, это ночь, льды, холодно. Но паники не было. Во-первых, с нами был Питер ван дер Вольф, голландец, специалист по морским млекопитающим, который знал, что надо делать; во-вторых, мы постоянно держали связь с московскими специалистами; в-третьих, было доверие к самой косатке и чувствовалось, что у неё было доверие к нам.


{{$index + 1}}/{{countSlides}}
{{currentSlide + 1}}/{{countSlides}}

Она реагировала на наши действия, и порой практически не дышала, а когда надо было помочь спасателям, плавно переваливалась набок, чтобы появилось хоть немножко пространства между ней и дном. Она явно понимала, что с ней делают, и помогала нам, а когда её наконец вывели на глубину, она несколько минут постояла, распрямила плавник и ушла.


Вся эта череда событий, все эти животные, которых мы спасали, и операция по освобождению Вилли очень сильно повлияли на наш проект. Ведь это была очень сложная спасательная операция, такие случаи очень редки, ещё реже животное удаётся спасти, так как когда крупное млекопитающее садится на мель, то вести его очень сложно.


Мы живём в морском регионе, и вокруг нас очень много морских млекопитающих, ластоногих, китообразных. Загрязнение окружающей среды в принципе влияет на весь мир и особенно на животных. Весь пластик, что мы выбрасываем, может оказаться в желудке птицы или кита, и они от него погибают. Это проблема не только Сахалина, но всего мира. На Сахалине есть и проблема сетей, которые рыбаки оставляют в море после путины, после рыболовного сезона, и в которых часто путаются морские млекопитающие.


Сети для них верная смерть, порой долгая и мучительная, порой быстрая, но так или иначе морские млекопитающие, попадающие в сети, в большинстве своем гибнут. Поэтому нам было очень важно пригласить сюда специалистов, которые показали бы, как высвобождать от сетей китов и снимать их с мели. Это уникальные знания, подобных специалистов в мире мало, а тех, кто имеет реальный опыт, и вовсе по пальцам пересчитать.


И сейчас, если бы мы ещё раз столкнулись с такой же спасательной операцией, как в случае с Вилли, мы бы уже однозначно по-другому действовали. Во-первых, у нас появилось специальное оборудование, которое значительно облегчает задачу. Например, у нас есть пантон — устройство, состоящие из надувных баллонов по краям и тканью посередине, позволяющее выводить животное с мели и не тащить его при этом на себе.


Во-вторых, мы узнали много важной и полезной информации, например, что вовсе не всегда морское животное, находящееся на суше, нужно поливать и увлажнять. Это нужно делать лишь в тех случаях, когда солнечно.


У нас большой опыт экологических проектов, но мы впервые занялись созданием групп реагирования с целью спасения морских млекопитающих. До этого мы тоже уделяли этому большое внимание, но в основном наши мероприятия касались очистки берега от мусора, пластика или сетей.


Сивучи в сахалинской акватории


У сивучей, допустим, есть очень болезненная проблема, когда они в детском возрасте случайно надевают себе на шею сетку и дальше начинаю расти с ней, и, пока животное увеличивается в размерах, эта сетка впивается ему в кожу, медленно убивая. Она может в один день его задушить, а может попросту занести инфекцию. Такие сивучи, к сожалению, на Сахалине встречаются довольно часто, и это очень болезненная тема для нас, потому что специалисты и необходимые технологии пока есть только на Западе.


Проектов по созданию группы реагирования у нас сейчас два. Один на базе Президентского гранта, другой на базе гранта от «Сахалин Энерджи», одну группу волонтёров из тридцати человек мы уже подготовили и обучили, вторую начнём набирать с декабря. Мы надеемся расширить географию и создать такие группы добровольцев не только на юге Сахалина, но и в других прибрежных районах острова. Это очень сильно облегчит нам задачу в будущем: расстояния большие, и если что-то происходит на севере, то нам не просто на такую проблему отреагировать.


«Бумеранг» — это эколого-туристический клуб, чья основная цель — формировать бережное отношение человека к природе. У нас туризм и эколого-просветительская деятельность идут рука об руку, и все маршруты мы стараемся строить так, чтобы объяснять, почему важно сохранять природу.


Надо не просто рассказывать детям, к чему может привести загрязнение природы, не просто показывать картинку, надо, чтобы они воочию видели этого сивуча, с верёвкой или сеткой на шее, тогда они действительно понимают, к чему приводят необдуманные действия. Когда ты не в классе сидишь, лекцию читаешь, а выводишь ребёнка в природу и воздействуешь на него эмоционально, это даёт правильный результат.