"

Прокрутите Вниз


В стойбищах оленеводов Магаданской области профессиональные фотографы бывают крайне редко. А кадры из последних экспедиций затерялись в домашних архивах. Там тушу оленя разделывают за 15 минут. Дети учатся разводить огонь раньше, чем говорить. В чуме можно встретить иконостас, а похоронить родственника по традиционному языческому ритуалу удаётся не всем.


Андрей Осипов, фотограф и арт-директор магаданского издательства «Охотник» совершил в «оленный край» пять экспедиций, два месяца кочевал с коренными народами и поделился с DV своими впечатлениями.


Справка

Андрей Осипов родился в 1987 году в Магадане. Окончил художественную школу, Северо-Восточный университет. 13 лет работает дизайнером, арт-директором издательства «Охотник». Оформил около сотни книг. Сейчас готовит проект про оленеводство Магаданской области. Андрей был волонтёром в Индии и Бангладеш, строил больницу для больных туберкулёзом и лепрой. Фотографии из его путешествий выставлялись в Кембридже (Англия), Солдотне (Канада), Портленде (США, Орегон), на Мальте и Анкоридже (США, Аляска).


Путь до стойбища — всегда приключение. Чётких дорог нет, есть направления. Поэтому каждая вылазка — это удача. В последнюю пятую экспедицию от Эвенска до стойбищ мы добирались на вездеходе часов шесть. В тоже время, путь по зимнику на трэколе (шестиколёсный отечественный транспорт) занимает чуть меньше двух суток. Многое зависит от разлива рек, температуры и погоды. Дорога всегда трудна, но после первых часов тряски быстро привыкаешь к такому состоянию.


Стойбища в советское время получили названия «бригады», на мотив ударно работавших «социалистических бригад». Оленеводы тоже были вовлечены в гонку за звание «победителя соцсоревнований». Сейчас таких бригад всего шесть. Хотя их нумерация осталась прежняя. Мне удалось побывать в 1-й, 4-й, 7-й и 10-й бригадах. Но последние две — самые труднодоступные: 2-я бригада стоит у границ с Камчаткой, а 5-я — у самого Охотского моря. Путь до любой бригады лежит через перевалочную базу — совхоз «Ирбычан».


Совхоз «Ирбычан»


«Ирбычан» в переводе с эвенского — звезда, а по факту — небольшой стан в одну улицу в 200 километрах от Эвенска, из десятка домов и нескольких контейнеров с провиантом (мукой, маслом, макаронами), цистернами с топливом или мешками с комбикормом. Здесь оленеводы на пути кочёвок пережидают непогоду, отогреваются, ночуют, заправляются провизией. И именно сюда стекается вся информация о состоянии пастбищ и оленей. Связаться со стойбищами можно только по рации. Хотя есть и спутниковые телефоны. А вот сотовая связь здесь отсутствует, впрочем как и радио. Долгое время здесь живёт и передает данные в «большой мир» семейная пара Берёзкиных. В шутку Ирбычан уже давно называют «базой Берёзкиных».


Справка

Северо-Эвенский район компактного проживания коренных народов расположен на северо-востоке Магаданской области, в зоне арктической горной тайги и лесотундры. Дороги туда не ведут. Доехать в центральный посёлок Эвенск можно только по зимнику протяжённостью 700 км. Два раза в неделю туда летает самолёт из Магадана. Билет в обе стороны обойдётся почти в 20 тысяч рублей. А сами стойбища оленеводов разбросаны по тайге в радиусе 200-300 км. Последний на Колыме оленеводческий совхоз «Ирбычан» находится примерно в 200 км от районного центра.


Труднодоступные стойбища, бригадиры которых не всегда могут добраться до «Ирбычана», обслуживаются на местах. Топливо или еду к ним везёт дежурный вездеход.


Любое стойбище находится в постоянном движении. Маршруты кочёвок известны и согласованы с «Ирбычаном» заранее. В любой момент времени Берёзкины могут подсказать, где стоянка любой из бригад. Бригада стоит на одном месте не больше трёх дней (зимой — неделю). Связано это, прежде всего, с кормёжкой: ягель олени объедают достаточно быстро. Главные критерии для стоянки — вода и ягель.


Бывает, маршруты кочёвок проходят по месторождениям золота или серебра. Промышленники стараются не идти на конфликт. Например, компания-золотодобытчик заключила с местной администрацией договор о социальном партнёрстве и отремонтировала в «Ирбычане» несколько домиков оленеводов.



Два раза в год в стойбища приезжает мобильный госпиталь на базе КамАЗа. Оленеводы проходят плановый осмотр: флюорографию и сдают анализы. Если кто-то серьёзно «поломался» — санитарным рейсом его увозят в ближайшие посёлки: Эвенск или Омсукчан. Но в основном, эвены лечатся сами. У всех есть навыки оказания первой помощи, есть и аптечки. Лекарственные травы собирают только старейшины, они же готовят настойки из мухоморов. Может, и поэтому среди эвенов немало старожилов по 80-90 лет. Оленеводы — очень крепкие закалённые люди, потому что растут в дикой природе, где слабые умирают ещё в детстве.


В православной культуре человека положено хоронить в земле. А вот коряки традиционно сжигают умершего. И полиция часто не даёт этого сделать — мол, мало ли, как человек умер. На этой почве до сих пор очень много конфликтов. Похоронить родственника по традиционному обряду получается не у всех. Бывает, коряка хоронят в земле, а потом родственники любыми способами сжигают его.


Эвены нередко доживают до 90 лет


Как правило, оленеводческую бригаду составляет семья. Как-то я кочевал с 10-й бригадой, с семьёй эвенов Амагачан. Большинство оленеводов на Колыме — эвены, но есть и коряки, и чукчи. Главному бригадиру Андрею чуть больше пятидесяти лет. Его жена Оксана — чумработница. Сын Василий с женой Татьяной трудятся в этой же бригаде. Недавно у них родился сын Богдан, который кочует теперь вместе с ними. В бригаде работают ещё два близких друга-оленевода — Афоня, лет восемнадцати, и Дмитрий, лет сорока. Коренные очень любят старые русские имена: Акулина, Афанасий, Прокопий. Смешанные браки с русскими — не редкость. Часть эвенов ведь православные. Почти весь народ крестили русские первопроходцы ещё в XVIII веке. В Эвенске есть церковь, где около 30 постоянных прихожан-эвенов. Сам батюшка — русский. Однажды я встретил одну бригаду, у которых в чуме был красный уголок с иконой.


Андрей — главный бригадир 10-й бригады оленеводов

Сын Андрея Василий и его беременная жена Татьяна


До семи лет мальчик Богдан будет кочевать вместе с родителями. Потом он пойдет в школу-интернат в Эвенске (такая же практика была и в Советском Союзе). Интернат — место от тундры далёкое. Система интернатов, разрушающая традиционный уклад, — неотъемлемая часть всеобщей системы образования. Многие оленеводы жаловались мне, что для работы им достаточно уметь писать, читать и считать, а вот углублённый курс только съедает время и силы у них и их детей.


В интернате Богдан будет жить жизнью обычного российского подростка, изредка вырываясь на каникулы к родителям в стойбище. Получив среднее образование, в посёлке, он переберётся в Магадан, где и растворится в городской жизни. В тайгу возвращается только истинный оленевод по крови, так как это тяжёлый круглосуточный труд, который очень скудно оплачивается. Север нужно любить, чтобы здесь жить и работать. На весеннем слёте оленеводов Магаданской области я насчитал всего 30 пастухов.



Жизнь в бригаде — бесконечный круг обязанностей. Нельзя забывать и естественные трудности — волки, медведи, холод. В последнюю мою поездку, весной, температура была -30, зимой она опускается до -50. Вот и представьте, оленевод сутками пасёт оленей круглый год. Ночью активно ведут себя хищники: не только волки, но и росомахи, к примеру. На улице -50, а если ещё и пурга? К тому же часть оленей разбредается; ходи и ищи их в такую погоду. Весна — время отёла, нужно всё время присматривать за бельками (новорождёнными оленятами), летом — бесконечный рой оводов и кровососущих, откладывающих личинки оленям под кожу. Осень — пора грибов, а олени — ярые любители мухоморов, от которых они становятся просто неуправляемыми. Тут не до болтовни. Тем не менее, многие оленеводы доверяли мне свои секреты, как близкому другу. Политикой и мировыми событиями тут никто не интересуется. Между собой они обсуждают сугубо бытовые вопросы: об отёле, кормах, починке техники, подсчитывают падёж оленей. За день они так устают, что уже не до рассуждений. Я пас оленей и колол дрова вместе с ними — и к ночи еле доползал до спальника.


В настоящее время по области примерно 15 тысяч оленей. Я был в стаде, где поголовье доходило до 2 тысяч. Это незабываемое зрелище. 



Эвены очень честные, открытые и доброжелательные люди. Но алкоголь способен превратить их в совершенно других людей, абсолютно неадекватных. А учитывая, что все ходят с карабинами и ножами, то степень опасности многократно возрастает. Северным народам вообще противопоказано пить. В стойбищах негласный «сухой закон», но проследить, чтобы его соблюдали, крайне сложно. Водку могут привозить охотники в обмен на оленей.



Часть стада принадлежит муниципалитету, другая — пастухам. И это живой капитал. Без поддержки государства оленеводам не обойтись. Они по-прежнему живут охотой и собирательством: едят мясо, рыбу, ягоды и грибы. Из привычных нам продуктов, пожалуй, только макароны, гречка, масло, мука, соль и сахар. Вместо хлеба, в основном, жареные постные лепёшки.


После разделки туши оленя эвены ничего не выбрасывают. В ход идёт практически всё: что-то на пошив одежды, что-то пригодится в быту, что-то будет приготовлено и съедено. Даже кровь идёт на приготовление кровяного супа. Все блюда очень жирные и питательные. На холоде пастухи тратят столько энергии, что можно съесть весь костный мозг оленя и через час снова проголодаться.


Из крови оленя потом приготовят питательный кровяной суп


Оленевод — это не профессия, это выбор. Это люди, которые выросли здесь, они привычны к такому ритму жизни и не хотят менять его. Практически все бригадиры, с которыми мне удалось поговорить, перенимали опыт и навыки выживания от своих дедов и отцов с измальства. Научится этому самостоятельно крайне сложно.


Коренные прекрасно ориентируются на местности, понимают повадки животных, ловят малейшее изменение погоды, практически каждый оленевод — ещё и охотник. Я знал одного, который выстрелом из карабина попал в глаз оленя за 100 метров. Был свидетелем и того, как оленя освежевали за 15 минут.



У эвенов прекрасная пластика движений и чувство ритма. Вся грациозность и лёгкость проявляется не только в танце, но и при разделки туши или метании маута (аркана).


В одном из стойбищ я встретил 4-летнюю девочку Таисию, которая как-то вечером сама развела огонь. Она пока невнятно разговаривает, но уже знает, как правильно поставить щепки и раздуть пламя. А вот игрушки у детей такие же, как и везде. Эвенский мальчик посреди тундры, играющий с пластмассовой машинкой — картина абсолютно повсеместная.


На таких вездеходах эвены перемещаются по тундре


Традиционный быт и культура этих народов, к сожалению, уже исчезла. Советский Союз выбил её, и нынешние представители многого о своих корнях не знают или не помнят. Всё ещё остались почитаемые старейшины, которые знают родной язык, традиции, мифы и легенды.


Родной язык постепенно забывается. Обучение в интернате — на русском. Друг с другом оленеводы говорят тоже на русском. Хотя в местной школе сейчас вводят курс родного языка.



Палатка с печкой-буржуйкой давно заменила традиционный чум. Всю национальную одежду вытеснили парки и резиновые сапоги. Кухлянки, торбаса и малахаи есть практически в каждой семье-бригаде, но одевают их только в большие праздники: Хэбденек — встреча эвенского нового года (22 июня), Бакылдыдяк — праздник первой рыбы (15 июля) или абсолютно советский праздник — Слёт оленеводов (конец марта, каждые два года).


В Хэбденек все оленеводы съезжаются в Магадан. Для многих это повод встретиться с друзьями. Старейшины задобрят духов на грядущий год, и каждый сможет повязать на дерево ритуальную ленточку и загадать желание. Этот национальных праздник давно стал народным. Сотни магаданцев, гостей из Чукотки, Якутии, Камчатки завтра будут встречать рассвет у бухты Гертнера, первое солнце нового года, вместе. К сожалению, с популяризацией этого праздника, в прошлое ушло всё таинство, магия, сакральность.



Коренные народы доверяют свою жизнь природе и полностью автономны. Если мы исчезнем, они этого даже не заметят. Конечно, им нужен бензин, но вскоре они приспособятся. Есть бригады, которые не используют снегоходы, и до сих пор кочуют только на нартах.