НЕОБЫКНОВЕННАЯ ИСТОРИЯ 

ФРЕГАТА «ПАЛЛАДА»

Иван Гончаров на Дальнем Востоке: тридесятые государства, 

несостоявшийся абордаж и сибирская Русь


160 лет назад, в 1858 году, впервые вышли отдельным изданием путевые очерки Ивана Гончарова «Фрегат «Паллада». «Хватит ли души вместить вдруг, неожиданно развивающуюся картину мира? Ведь это дерзость почти титаническая!» — восклицал классик, оказавшийся надолго на востоке. Хватило. Читая гончаровский травелог, развёрнутый в лирическую энциклопедию русской и нерусской жизни, понимаешь: нержавеющая классика неисчерпаема. О писателе, ставшем в ходе путешествия на «Палладе» естествоиспытателем, востоковедом и философом зауральских пространств, рассказывает Василий Авченко



«Принц де Лень» оставляет диван


Глобализация — относительно новое слово, но не явление. В середине XIX века европейские державы наперебой столбили неподелённые земли и рынки. Почти одновременно к закрытой от мира Японии направились на военных кораблях американский коммодор Мэтью Перри и русский адмирал Евфимий Путятин, чтобы в добровольно-принудительном порядке завязать торговые связи. Перри угрожал расстрелять из пушек Иеддо (Токио), Путятин мирно стоял на рейде Нагасаки, но и его салюты тревожили японцев. Миссия удалась: в 1854–1855 годах Япония подписала договоры с Америкой и Россией.


Секретарём Путятина на борту фрегата «Паллада» был писатель Иван Гончаров (1812–1891) — к тому времени автор романа «Обыкновенная история», чиновник департамента внешней торговли Министерства финансов, малоподвижный, не блещущий здоровьем 40-летний холостяк, похожий на героя своего уже начатого романа «Обломов». Трудно было найти более далёкие друг от друга понятия, чем «Гончаров» и «морское путешествие».



Знакомые не верили: «Принц де Лень отправляется в моря?» Гончарова утомила чиновничья служба — или же глубоко в душе, как у хоббита Бильбо, тлел авантюризм? «Те, кто встречал лишь изредка Гончарова… охотно отождествляли его с Обломовым… Но в действительности это было не так. Под спокойным обличьем… укрывалась от нескромных или назойливо-любопытных глаз тревожная душа. Главных свойств Обломова — задумчивой лени и ленивого безделья — в Иване Александровиче не было и следа», — утверждал юрист Анатолий Кони.


«Паллада» покинула Кронштадт в октябре 1852 года. После Японии она должна была посетить русские владения в Америке. На борту находилось почти пять сотен человек. «Трудно найти более блестящую кают-компанию, нежели та, которая собралась на «Палладе», — отмечал литературовед Борис Энгельгардт.



Европеец в Азии: «Что может оживить эту истощённую почву?»


«Завидели мы тридесятое государство», — записал Гончаров в августе 1853 года, когда «Паллада», обогнув Африку и преодолев Индийский океан, пришла в Нагасаки.


Японию, застёгнутую на все пуговицы, уже обжигало дыхание глобализации. Запертым ларцом с потерянным ключом называет её Гончаров: «Многочисленная кучка человеческого семейства, которая ловко убегает от ферулы цивилизации, осмеливаясь жить своим умом, своими уставами…»


Пытаясь понять психологию «крайневосточных» народов, Гончаров многое сообщает о психологии европейца. Он смотрит на Японию едва ли не конкистадорски, не скрывая этого: «А что, если б у японцев взять Нагасаки?» — сказал я вслух, увлечённый мечтами… «Они пользоваться не умеют», — продолжал я»…


Писатель был убеждён: закрытой Япония останется ненадолго. Японцев он сравнил с детьми, американцев и русских — со старшими, которые должны «влить в жилы Японии те здоровые соки, которые она самоубийственно выпустила… из своего тела и одряхлела в бессилии и мраке жалкого детства». Писатель даже допускал насильственный характер этого вливания: «…Надо поступить по-английски, то есть пойти, например, в японские порты, выйти без спросу на берег, и когда станут не пускать, начать драку, потом самим же пожаловаться на оскорбление и начать войну». И — ни слова о морали или международном праве.


Перед глазами японцев уже был пример Китая, где Англия с 1840-х вела «опиумные войны», добиваясь свободного ввоза наркотиков в Поднебесную. Это была, говоря сегодняшним языком, наркоторговля под крышей государства, «подсадка» целой нации на наркотики. Открытие портов для Англии привело к восстанию тайпинов 1848–1864 годов против иностранного влияния, которое китайским властям помогали подавлять Англия, Америка, Франция.



Гончаров, резко высказывавшийся по поводу «опиумных войн» и британской восточной политики, осуждавший обращение англичан с азиатами («Они не признают эти народы за людей… На их же счёт обогащаются, отравляют их, да ещё и презирают свои жертвы!»), вместе с тем убеждён в неизбежности вестернизации: «Нельзя было Китаю жить долее, как он жил до сих пор». Писатель разделяет представления своего времени и окружения: Европа — этот передовой отряд человечества, над которым играет «солнце судьбы», — должна всюду экспортировать свой порядок, не беря в расчёт мнение «отсталых» народов. О многополярном мире, альтернативных путях развития, суверенитете тогда не говорили.


«Если падёт их система, они быстро очеловечатся», — записал Гончаров о японцах. Отметим это «очеловечатся»: народы, не ставшие на единственно верный, с точки зрения европейца, путь, фактически выводятся за рамки человечества. Азиаты для европейцев — не совсем люди, не субъекты истории.


В Корее Гончаров задумался: «Что может оживить эту истощённую почву? Какие новые силы нужны, чтоб вновь дать брожение огромной, перегнившей массе сил?» Самой Азии не справиться: всё в ней или неправильно, или одряхлело. Значит, надо вмешаться — для блага самой же Азии. О корейцах, более открытых по сравнению с японцами, Гончаров пишет: они «ещё не научены опытом, не жили внешнею жизнью и не успели выработать себе политики. Да лучше если б и не выработали: скорее и легче переступили бы неизбежный шаг к сближению с европейцами и к перевоспитанию себя». Перевоспитываться должны, как видим, все, кроме самих европейцев.


С учётом всего сказанного сверхзакрытость Японии можно понимать как попытку, пусть безнадёжную, сохранить суверенитет. Развитая и агрессивная Европа вела себя как насильник; торговля, которую она навязывала, слишком часто походила на грабёж. Япония сопротивлялась, как сегодня сопротивляется КНДР с её идеями чучхе — принципом «опоры на собственные силы».


Позже, открывшись и совершив промышленный рывок, Япония стремительно нарастила мускулы и через полвека смогла выиграть войну с Россией за влияние в Корее и Китае. В ответ на политику Европы повела свою — ещё более агрессивную, под лозунгом «Азия — для азиатов». В итоге Япония превратилась в восточную версию Третьего рейха — и вместе с ним потерпела в 1945 году крах. Китай пошёл другим путём — мирным, хотя, наученный опытом, уже построил одну из мощнейших в мире армий.


Об исторической вине Европы перед Азией говорить не принято — в силу застарелого евроцентризма и того, что в политике доныне действует право сильного, невзирая на демократические декорации. «Фрегат «Паллада» — книга актуальная уже потому, что со времён Гончарова на самом деле мало что изменилось. К полноценному человечеству Запад относит лишь страны, ставшие на «демократический путь развития», считая несогласные народы диктаторскими режимами, подлежащими принудительному «очеловечиванию».



Крымская война на Тихом океане


Крымскую войну 1853–1856 годов не зря называли Восточной. Она докатилась до самой Камчатки. «Паллада» не могла остаться в стороне. Гончаров пишет: «Адмирал и капитан неоднократно решались на отважный набег к берегам Австралии, для захвата английских судов, и, кажется… только неуверенность, что наша старая добрая «Паллада» выдержит ещё продолжительное плавание от Японии до Австралии, удерживала их, а ещё, конечно, и неуверенность… застать там чужие суда».



О войне адмиральский секретарь говорит удивительно спокойно, даже скучающе (куда больше его волнует запах применяемого китайцами кунжутного масла и чеснока). Это особенности личного восприятия — или вообще тогда к войне относились иначе? «Капитан поговаривал о том, что в случае одоления превосходными неприятельскими силами необходимо-де поджечь пороховую камеру и взорваться», — пишет Гончаров, и незаметно, чтобы такая перспектива его особенно тревожила. Или: «Для развлечения нам хотелось принять участие в войне и поймать французское или английское судно. Однажды завидели довольно большое судно и велели править на него… Зарядили наши шесть пушечек, приготовили абордажное оружие». До абордажа не дошло: судно оказалось американским китобоем.


Участники Крымской войны с обеих сторон решали не только текущие военные, но и перспективные геополитические задачи. «Паллада» описывала корейский берег, англо-французская эскадра в 1856 году составила карты побережья нынешнего Приморья. Гавань, названная англичанами Порт-Мэй, могла бы стать новым Гонконгом. Но вскоре после похода «Паллады», в 1858 и 1860 годах, были заключены Айгунский и Пекинский договоры, в соответствии с которыми Приамурье и Приморье стали российскими. В гавани Порт-Мэй (бухте Золотой Рог) в 1860 году появился русский военный пост Владивосток.



У берегов Кореи, Приморья, Сахалина


Карты Кореи, куда весной 1854 года пришла «Паллада», были фрагментарны и неточны. Корейцев, которые через какие-то десять лет начнут переселяться в русское Приморье, в России не знали. Корея, пишет Гончаров, «представляет обширную, почти нетронутую почву для мореходцев, купцов, миссионеров и учёных».


Здесь писателя наконец «прихватила немного» тоска по родине. «Прелесть новизны» ушла, ему становится скучно, он устал от двухлетнего путешествия. Моряки во главе с Посьетом «всякий день» покидают фрегат — промеряют глубины, охотятся, поднимаются по рекам… — а Гончаров, в котором взял верх Обломов, остаётся в каюте, пока бухты и мысы восточного берега Кореи нарекались именами участников экспедиции. Даже на современных лоциях остались двойные топонимы: мысы Чанадэдан (Пещурова) и Йондэгап (Шлипенбаха), островки Тэчходо и Маяндо, названные именами отца Аввакума и самого Гончарова.


9 мая «Паллада» — у разделяющей Корею и Маньчжурию реки, которую Гончаров называет «Тай-маньга». Это Туманная (Туманган по-корейски, Тумэньцзян по-китайски), по которой проходит граница КНДР и РФ. Работа гидрографов и картографов продолжилась у берегов тогда ещё не российского Приморья. На картах появились залив Посьета, бухта Рейд Паллада, камни Унковского, остров Фуругельма… В водах Приморья фрегат провёл девять дней. Но никаких сведений о месте, где через шесть лет заложат Владивосток, Гончаров не даёт.



18 мая «Паллада» входит в Татарский пролив. Каких-то пять лет назад прошедший здесь Невельской доказал, что Сахалин — остров. «Известна только линия берега, но что дальше — никто не знает, никто не был, не рылся там», — пишет Гончаров. И ещё: «Что это за край; где мы? сам не знаю, да и никто не знает: кто тут бывал и кто пойдёт в эту дичь и глушь? Кто тут живёт? что за народ?»


Поход оказывается скомканным из-за войны. Путятин переходит на сменивший «Палладу» фрегат «Диана». «Палладу» оставили в Императорской (ныне Советская) гавани, а после сожгли и затопили, чтобы не досталась врагам. Сегодня душа корабля живёт в новой «Палладе» — приписанном к Владивостоку учебном судне Дальрыбвтуза.


Гончаров отпрашивается у Путятина домой: «Нельзя было предвидеть, какое положение пришлось бы принять по военным обстоятельствам… Может быть, пришлось бы… оставаться праздно в каком-нибудь нейтральном порте, например в Сан-Франциско, и там ждать исхода войны. Я испугался этой перспективы неизвестности и ожидания на неопределённый срок… Мне хотелось домой, в свой обычный круг лиц, занятий и образа жизни».


Писатель ещё не знал, что теперь ему предстоит самая экстремальная часть путешествия.



Восточная Сибирь: «Свет мал, а Россия велика»


Последние части книги, описывающие четырёхмесячный путь Гончарова с охотоморского побережья домой, находятся как бы в тени морских глав. Они чрезвычайно интересны и могут рассматриваться как отдельный текст — первое произведение большого русского писателя о Дальнем Востоке.


При всех оговорках, на «Палладе» Гончарову жилось относительно комфортно. Разве что ночью фрегат ляжет на другой галс и разбудит его скрипом такелажа. Морской болезнью писатель, к удивлению своему и окружающих, не страдал совершенно.


Наконец Гончаров на твёрдой земле, притом российской. Но «какая огромная Итака и каково нашим Улиссам добираться до своих Пенелоп!». Предстояла долгая дорога по местам, которые даже сегодня остаются глухими (век спустя их опишет геодезист и писатель Григорий Федосеев в романе «Смерть меня подождёт»).


Ничего подобного Гончаров не испытывал ни до, ни после. Ему пришлось ехать из Аяна по горно-таёжному бездорожью верхом. Штурмовать хребет Джугджур — «тунгусский Монблан»: «Я шёл с двумя якутами, один вёл меня на кушаке, другой поддерживал сзади. Я садился раз семь отдыхать, выбирая для дивана каменья помшистее, иногда клал голову на плечо якута… Наконец я вошёл. Меня подкрепила рюмка портвейна. Как хорошо показалось мне вино, которого я в другое время не пью!»



Печальными, пустынными и скудными увидел Гончаров эти места — север Хабаровского края и восток Якутии: «Здесь никто не живёт, начиная от Ледовитого моря до китайских границ, кроме кочевых тунгус, разбросанных кое-где на этих огромных пространствах». Сплав по реке Мае писатель назвал «чудесной прогулкой», добавив: «Недостаёт только сёл, городов, деревень; но они будут — нет сомнения». Тут, кажется, классик ошибся.


Писатель ни на что не жалуется — по крайней мере, не показывает вида, несмотря на свою неприспособленность к тяготам и лишениям: «А слава Богу, ничего: могло бы быть и хуже».

Внимательный к языку, Гончаров отмечает новые для себя слова: горбуша, нарты, пурга, заимка, кухлянка, пыжик, шуга… Отмечает странное употребление слова «однако»: «Однако подои корову», — вдруг, ни с того ни с сего, говорит один другому русский якут».


Только здесь Гончаров впервые по-настоящему ощутил размеры России. «Что толку, что Сибирь не остров, что там есть города и цивилизация? да до них две, три или пять тысяч вёрст!» — восклицает он (позже это ощущение назовут «островным синдромом дальневосточников»). Космические зауральские расстояния приводят Гончарова в трепет: «Мы сделали восемьсот вёрст: двести верхом да шестьсот по Мае; остаётся до Якутска четыреста вёрст. А там Леной три тысячи вёрст, да от Иркутска шесть тысяч — страшные цифры!» «Свет мал, а Россия велика», — записывает он слова своего спутника и добавляет: «Какой детской игрушкой покажутся нам после этого поездки по Европейской России!»


Якутия оказалась местом не столь гиблым, как думалось: здесь даже родится хлеб. В Якутске Гончарова удивило отсутствие гостиницы. И всё-таки — «это Русь, хотя и сибирская Русь!». Здесь Гончаров провёл два месяца. Его дневник пополнился новыми откровениями: «Сколько холодна и сурова природа, столько же добры и мягки там люди… Сперанский будто бы говаривал, что там и медведи добрее… европейских. Не знаю, как медведи, а люди в самом деле добрые». Гончаров открыл, что сухой безветренный сибирский мороз переносится сравнительно легко. Вот только еда замерзает: «Приедешь на станцию: «Скорей, скорей дай кусочек вина и кружок щей».


Гончаров восхищается безвестными героями освоения Сибири — чиновниками, купцами, священниками, становившимися историками, этнографами, лингвистами… Присутствует при составлении священниками якутской грамматики и переводе Евангелия. Это был непростой процесс: «Почтенных отцов нередко затруднял недостаток слов в якутском языке для выражения многих не только нравственных, но и вещественных понятий, за неимением самых предметов».


Из Якутска Гончаров отправился в Иркутск, где виделся не только с генерал-губернатором Восточной Сибири Николаем Муравьёвым (ещё не Амурским), но и со ссыльными декабристами. В январе 1855 года наконец выехал в Петербург.



«Человеку врождённа и мужественность»


Вспоминая поход на «Палладе», Гончаров так парировал обывательские разговоры об опасностях: «Иные так разборчивы, что ужасно затрудняются в выборе смерти. Многих заблаговременно занимает этот вопрос. Некоторым особенно не нравится тонуть… А чем же это хуже… паденья из коляски и разбитого о мостовую черепа, например?» О морских путешествиях писал: «Там нельзя жить дурному человеку… Ежели и попадётся такой человек, он непременно делается хорошим — хоть на время по крайней мере. Там каждый шаг виден, там сейчас взвесят каждое слово, угадают всякое намерение…» В 1866 году Гончаров снова собирался в моря, но не вышло. В 1871-м Посьет предлагал ему идти в Америку на фрегате «Светлана», но тут уже отказался сам писатель — по нездоровью.



В 1874 году Гончаров писал: «Мне поздно желать и надеяться плыть опять в дальние страны… Лета охлаждают всякие желания и надежды. Но я хотел бы перенести эти желания и надежды в сердца моих читателей — и — если представится им случай идти (помните: «идти», а не «ехать») на корабле в отдалённые страны — предложить совет: ловить этот случай, не слушая никаких преждевременных страхов и сомнений… Человеку врождённа и мужественность: надо будить её в себе и вызывать на помощь, чтобы побеждать робкие движения души и закалять нервы привычкою».



Иллюстрации Алексея Дурасова для DV