«ИЗ ЗЛАТА И СЕРЕБРА ДОМАШНЕГО»

Первые драгметаллы России добыли на Дальнем Востоке. Часть 2



Русь много веков жила без собственных источников драгоценных металлов. Их приходилось покупать на Западе, а на Востоке — от Урала до берегов Охотского моря — поиски оставались безуспешными. Лишь на исходе XVII столетия нашим предкам с немалым трудом удалось обнаружить первое «домашнее», собственное серебро на самом краю державы — в далёком, ещё не освоенном Забайкалье. Однако залежи драгоценных металлов мало было только найти — требовалось наладить их регулярную добычу посреди малолюдных диких просторов, близ неспокойной и совершенно не обозначенной на картах монголо-китайской границы. В ту эпоху строить заводы и шахты на Дальнем Востоке оказалось ничуть не легче, чем отыскивать в земле неуловимую руду. Специально для DV об этих трудах наших предков, а также о первых граммах и килограммах российского золота и серебра расскажет историк Алексей Волынец.  



Русский немец и русский грек


Летом 1685 года земли, на которых обнаружили первое в России серебро, оказались под угрозой захвата со стороны соседней державы. Маньчжуры, укрепившиеся в Пекине и к тому времени покорившие почти весь Китай, решили отбросить русских первопроходцев далеко на запад от Амура. «Вам, русским, следует побыстрее вернуться в Якутск, который и должен служить границей…» — писал маньчжурский император русскому царю, требуя, чтобы границей между владениями Москвы и Пекина стали Байкал с рекой Леной.

 

Тогда, 335 лет назад, маньчжурским войскам удалось выбить русский гарнизон из Албазинского острога на Амуре. Одновременно в июле 1685 года несколько подчинившихся маньчжурам монгольских племён осадили Аргунский острог, небольшое русское укрепление, недавно основанное неподалёку от залежей серебряных руд. Более месяца два десятка казаков отражали налёты вражеских лучников. Монголы перебили окрестных «тунгусов»-эвенков, подчинившихся русской власти, нанесли большие потери оборонявшимся казакам, но взять маленький острог на реке Аргунь, истоке Амура, так и не смогли.


Далёкая Москва, опасаясь потерять всё Приамурье и Забайкалье, в следующем, 1686 году направила к своим восточным границам почти две тысячи стрельцов и казаков во главе с окольничим Фёдором Головиным. Однако Головину предписывалось быть не только военачальником, но прежде всего дипломатом и полномочным царским послом — большое по меркам Дальнего Востока войско, отданное под его начало, должно было не развязать большую войну, а склонить маньчжуров к «договорам и успокоению ссор».


Вместе с пятью сотнями московских стрельцов за Байкал тогда отправился и прапорщик Лаврентий Нейдгарт. Родившийся в Москве сын переселившегося в Россию немецкого пушечного мастера, он унаследовал многие знания отца — как позднее писал посол Головин: «Прапорщик Лаврентей у многих рудоплавных дел бывал и признаки, естьли будет какая руда, знает…» 



По приказу царского посла Нейдгарт одним из первых отправился в Нерчинский острог с особым заданием — не только привезти в столицу Забайкалья ручные гранаты, новейшее на тот момент оружие, для обороны от возможных атак маньчжуров, но и продолжить опыты с поисками и плавкой забайкальского серебра. Как гласил приказ Головина: «Дана ему, Лаврентью, наказная память особо, что есть где присмотрит или обыщет рудоплавные места серебряных, медяных и свинцовых и оловянных руд, и учиня опыт и осмотря подлинных жил, о том писать к великому и полномочному послу, а буде старая какая руда в нерчинских острогах сыщетца и ему потому ж учинить опыт…»


К началу 1687 года прапорщик Нейдгарт добрался до столицы Забайкалья и сразу стал «учинять опыты». Все плавки проходили в присутствии и с участием нерчинского воеводы Ивана Власова. Если Нейдгарт был сыном обрусевшего немца, то Власов — сыном переселившегося на Русь грека-византийца. Прежде чем стать воеводой в Нерчинске, будучи на службе в сибирских острогах к западу от Байкала, Иван Власов тоже приобрёл некоторый опыт в поиске полезных ископаемых — организовывал добычу слюды под Иркутском.


В итоге русский немец и русский грек в июле 1687 года всё же смогли выплавить в Нерчинске первое серебро. Из пяти пудов руды, привезённой с берегов реки Аргунь, после ряда сложных плавок получили маленький серебряный слиток массой «13 золотников с полузолотником» — то есть 57 с половиной грамм! Эта крупица чистого драгметалла не только подтверждала опыты, проведённые в Московском кремле ещё в 1680 году, но и окончательно доказывала возможность добычи серебра за Байкалом.  



Прожекты царевны и завод за 400 соболей


По меркам той эпохи, когда вести из Забайкалья шли в столицу без малого год, Москва отреагировала почти мгновенно и с размахом — уже 13 апреля 1689 года появился царский указ «построить рудоплавные заводы большие, чтоб на тех заводех ис той руды серебра было в выходе немалое число».


Указ вышел от имени аж трёх самодержцев, официально царствовавших тогда на Руси, — юного царевича Петра, его брата Ивана и царевны Софьи. Реальной властью на тот момент обладала Софья, вероятно, именно она на радостях обретения собственного серебра выпустила указ с размахом — предписывалось отправить в Забайкалье на будущий завод 240 ссыльных, а около Аргунского острога поселить аж 500 крестьян для заведения хлебных пашен и работы в копях и шахтах.


На самом деле для Сибири и Забайкалья той эпохи эти цифры были фантастически огромны и совершенно нереальны — не то что полтысячи крестьян-переселенцев, а даже столько ссыльных найти в ближайшие годы было невозможно. Указ царевны Софьи так и остался громкой декларацией о намерениях. Между тем Аргунский острог и земли, в которых залегали серебряные руды, оказались в центре пограничного спора Москвы и Пекина. 



Летом 1689 года посол Головин начал в Нерчинске трудные переговоры с представителями маньчжурского императора. Одним из камней преткновения стал именно Аргунский острог — из Пекина требовали снести все русские укрепления и поселения на реке Аргунь. Возможно, от монголов до пекинских посланников дошли слухи о местной руде, якобы содержащей серебро. Но ценой уступки острога посол Головин сумел отстоять главный русский интерес в том районе — Аргунь становилась границей двух держав, к России отходил её северный берег, где и находились залежи серебряных руд.


Прежний Аргунский острог, располагавшийся южнее реки, снесли и в следующем, 1690 году на северном берегу этого амурского истока поставили новое русское укрепление — квадрат деревянного частокола 14 на 10 метров и высотою более 4 метров. Защищали новый Аргунский острог три десятка пеших и двадцать конных казаков при трёх медных пушках. По меркам Европы и европейской части России то была небольшая застава, но для малолюдного Забайкалья и окрестных монгольских степей новый острог по праву мог считаться настоящей крепостью с крупным гарнизоном.


Между тем в далёкой Москве бушевали свои страсти вокруг забайкальского серебра — решался вопрос, кто же будет строить и затем управлять первым в России «среброплавильным» заводом. Раньше всех, ещё в 1681 году вызвался наладить за Байкалом добычу серебра голландский коммерсант Конрад Нордерман. Богатый голландец долгие годы жил в Немецкой слободе под Москвой, был хорошо известен на нашем рынке и в русских документах тех лет уважительно именовался «Кондратий Филиппович».


Голландский купец представил целый бизнес-план, в котором доказывал, что для создания за Байкалом завода и найма в Европе мастеров — «искусных мужей чтоб в гору, где руда обретается, войти» — хватит аванса в 400 лучших соболей. Лучшие, самые дорогие соболиные шкурки тогда добывались тоже на Дальнем Востоке в окрестностях Охотского острога на берегах одноимённого моря. 


В Москве такое количество отборного меха стоило около 3000 рублей — тогда на эту сумму в столице России можно было купить 300 хороших домов! — но при экспорте в Западную Европу цена возрастала в разы. Словом, хитрый голландец призывал использовать пушные ресурсы Дальневосточной России для разработки дальневосточных же драгоценных руд.  



Костёр вместо завода


Рыночная стоимость серебра в те годы составляла порядка 7 рублей 68 копеек за фунт. Купец Нордерман доказывал, что забайкальское серебро имеет смысл добывать и при себестоимости до 10 рублей за фунт — ведь это будет первый не импортный, а собственный драгметалл России, выгодный «царскому величеству и всему государству».


Сложно сказать, был ли план «Кондратия Филипповича» Нордермана реальным — он так и не осуществился при весьма трагических обстоятельствах. Дело в том, что голландец оказался близким приятелем и покровителем Квирина Кульмана, немецкого поэта, философа и по совместительству немножечко колдуна-чернокнижника. По крайней мере, таковым его посчитали лютеранские пасторы московской Немецкой слободы, куда Кульман переселился по приглашению купца Нордермана.


Купец, будучи в обычной жизни вполне рациональным и практичным коммерсантом, вместе со своим приезжим другом увлёкся всякой мистикой, пытаясь вызвать божественные видения под речитатив стихов искренне считавшего себя пророком Кульмана. Квирин Кульман, талантливый поэт и философ, по праву слыл одним из самых образованных людей своего времени, но также имел и явные проблемы с психикой — регулярно общался с ангелами. «Тот, кто нас сотворил, растерзан сбродом глупым! И Бог, что вечен есть, уж пребывает трупом!..» — декламировал Кульман на молитвенных собраниях в московском доме Нордермана, пытаясь таким образом вызвать на разговор самого Иисуса Христа. 


Однако все обвинения в колдовстве и ереси были лишь предлогом, использованным в ходе борьбы за власть и лидерство среди московских немцев. Авторитетный купец Нордерман и вдохновенный «пророк» Кульман с их мистическими проповедями слишком быстро набирали популярность в Немецкой слободе. Возможно, интриги были связаны и с проектами Нордермана по поводу сулящего немалые прибыли забайкальского серебра. Так или иначе, но главный пастор московской немецкой общины обвинил купца и его философствующего приятеля в тяжких грехах ереси и в неуважении к царской власти «подобно здешним раскольщикам», сторонникам бушевавшего на Руси церковного раскола.


Показательно, что к обвинениям против Кульмана присоединились и жившие в Москве католики, обычно жарко конкурировавшие с лютеранами и прежде всегда несогласные с их пасторами. Эти совместные обвинения убедили российские власти — 4 октября 1689 года самозваного пророка Кульмана и купца Нордермана, как богоотступников и еретиков, сожгли на Красной площади.


Впрочем, у светских властей в том странном и страшном деле всё же имелся один вполне земной мотив, далёкий от религиозных предрассудков. Проведённое до казни следствие заподозрило, что Кульман и Нордерман связаны с некими иностранными силами — уж слишком активно купец и «пророк» интриговали в Москве, пытаясь подтолкнуть русские власти к новой войне с Польшей в союзе с турками и шведами.


Так различные козни вкупе с большой политикой в буквальном смысле слова испепелили первый проект создания в Забайкалье «среброплавильного» завода. Между тем на дальневосточных рубежах, в Нерчинске и на русском берегу реки Аргунь, продолжались «опыты» с первым отечественным драгметаллом. 



В последний год XVII века


В 1689 году, пока у стен Нерчинска шли сложные переговоры с послами китайского императора, внутри острога из привезённой с Аргуни руды выплавили полтора килограмма серебра. В далёкой Москве в том же году сменилась власть — царевич Пётр сверг царевну Софью. Но несмотря на все политические перемены и пертурбации, в октябре 1689 года новые руководители страны от имени будущего императора Петра I подтвердили решение прежней правительницы — строить за Байкалом большой завод, переселив на Аргунь сотни крестьян и ссыльных.


Однако нерчинский воевода Иван Власов обоснованно писал начальству, что эта задача невыполнима «за конечным малолюдством и хлебной скудостью». Для создания завода из Москвы в 1689 году смогли прислать в Нерчинск лишь «рудоплавного мастера» Якова Галкина с четырьмя помощниками и минимальным набором необходимых инструментов. Побывав на пустынных берегах Аргуни, «рудоплавный мастер» писал в Москву: «Великих заводов заводить не из чего… Без великих снастей, кузнецов и плотников невозможно новых жил искать…»


Отдалённость Забайкалья, малолюдность, сложность и дороговизна любых перевозок и работ на краю страны — всё это тормозило выполнение даже самых грозных царских указов. Камнем преткновения оставался и вопрос о себестоимости забайкальского серебра — регулярная добыча и выплавка отсутствовали, поэтому её было невозможно подсчитать.


В 1695 году, перед отправлением в поход на Азов, царь Пётр I лично ознакомился со всеми архивными материалами о забайкальском серебре. Молодой самодержец хотя и «прорубал окно в Европу», но весьма интересовался и Востоком, в том числе Дальним. Подержав в руках небольшой слиток присланного из Забайкалья металла, царь распорядился приложить все усилия, «дабы руды упромышлять».


Из-за всех сложностей лишь в последний год XVII столетия, через пять лет после очередного царского указания, под Нерчинском приступили к систематическим работам. Переселившиеся в Россию греческие мастера Александр Левандиан, Спиридон Мануйлов и Константин Яковлев, при помощи 27 крестьян и казаков из Аргунского острога, по всем правилам горнорудного искусства той эпохи «заложили» первую штольню на берегах речушки Алгачи, притока Аргуни. 

Чтобы начать регулярные плавки металла, потребовалось ещё несколько трудных лет. Первый плавильный горн и все необходимые сооружения были готовы к осени 1704 года, и со следующей весны «среброплавильный» завод заработал. В 1705 году он произвёл первые 25 килограмм серебра — по меркам той эпохи это уже был промышленный масштаб! 


Тогда наконец смогли подсчитать и себестоимость работ — один фунт добытого в Забайкалье «домашнего» серебра обошёлся казне в 8 рублей 10 копеек, чуть выше рыночной цены, что Россия платила ранее при покупке этого драгметалла за рубежом. Когда в следующем, 1706 году завод близ берегов Аргуни произвёл почти 57 килограмм драгметалла, себестоимость заметно упала — менее 5 рублей за фунт. Это был явный и зримый успех.


Серебро из свинца и золото из серебра


Следующие 40 лет Нерчинский завод (именно так он назывался в официальных документах XVIII века) оставался единственным источником серебра в нашей стране. И даже потом, когда были открыты новые серебряные рудники в других регионах России, завод под Нерчинском ещё долго оставался важнейшим источником драгоценного металла.


Как же добывали первое русское серебро за Байкалом? На наш современный взгляд, заработавший три столетия назад Нерчинский завод покажется небольшой кустарной фабрикой, но для той эпохи он действительно был заводом — сложным и крупным производством.


В XVIII веке знали лишь две технологии извлечения серебра из руды — при помощи ртути и при помощи оксидов свинца. Первым способом получали серебро в испанских колониях Южной Америки — эта технология была дешевле и проще, но куда опаснее и губительнее для работников из-за паров ртути. Впрочем, испанские колониальные власти не испытывали недостатка в подневольных индейцах для столь опасного производства, в самой же Испании имелись богатые рудники, где ртуть добывали издавна, ещё с античности.


Однако на российском Дальнем Востоке тогда не было ни избытка потенциальных работников, ни источников ртути, а везти этот ядовитый металл из Западной Европы через весь континент за Байкал в ту эпоху было бы слишком дорого. К счастью, руды у берегов Аргуни содержали не только серебро, но и оксиды свинца в большом количестве. Из такой руды несколькими последовательными плавками можно было получить и свинец, и серебро, для чего требовалась сложная работа с дорогой в производстве костяной золой и специальный уголь из твёрдых пород дерева. Сначала из руды в несколько приёмов выплавляли сырец, смесь свинца с серебром. Затем на финальных плавках свинец впитывался костяной и древесной золой, отделяясь от драгоценного металла.


Рабочий процесс был весьма трудоёмким — чтобы получить 1 килограмм серебра, требовалось добыть 4 тонны руды и нарубить 20 тонн древесины. Помимо работных людей с мастерами у плавилен и на шахтах, требовалось задействовать массу людей для рубки леса и получения древесного угля, на котором тогда велись все плавки металлов.


Из-за сложностей климата добывали первое русское серебро не круглогодично — завод у притоков Аргуни работал лишь с апреля по октябрь. Когда начинались холода и вставали реки, завод закрывали, мастера с инструментами уезжали на всю зиму в Нерчинск и возвращались лишь следующей весной.


Зимой караваны увозили на запад добытый драгметалл. Свинец, являвшийся побочным продуктом добычи серебра, тоже не оставался без дела — завод под Нерчинском стал также первым в нашей стране крупным производителем и этого, пусть не драгоценного, но тоже нужного металла. Везти свинец из Забайкалья в европейскую часть России было не слишком выгодно, зато им торговали по всей Сибири и русским владениям на Дальнем Востоке. Почти сразу нерчинский свинец сыграл свою роль и на международном рынке — в 1705 году царь Пётр I приказал доставить его пробную партию в Архангельск, в ту эпоху наш главный торговый порт. После такой коммерческой демонстрации цены на импортный свинец, привозимый в Россию европейскими купцами, сразу упали в два раза.


В 1709 году, когда далеко на западе гремела битва под Полтавой, за Байкалом на серебряном заводе трудились 4 мастера, 10 подмастерьев и 59 иных работных людей. В разгар решающих баталий со шведами Россия получила из Забайкалья свыше 41 тонны свинца, главным образом использовавшегося для производства ружейных пуль, и 93 килограмма серебра.


Всего же до конца Русско-шведской войны к 1721 году из Забайкалья поступило свыше двух тонн драгоценного металла. Более того, в 1721 году искусные мастера столичного Петербурга сумели извлечь из выплавленного Нерчинским заводом серебра более 7 килограмм золота. Это было первое золото, не привезённое из-за рубежа, а добытое и полученное в России! 


Так благодаря Дальнему Востоку наша страна получила свои, отечественные — выражаясь языком Петра I, «домашние» — драгоценные металлы. Именно тогда великий царь повелел отчеканить из них медали в честь эпохальной победы над Швецией, особо подчеркнув и выгравировав на наградах, что изготовлены они «из злата и серебра домашнего».