"

Прокрутите Вниз


Сегодня на Дальнем Востоке проживают более 20 национальностей коренных народов Севера. Столетиями представители этих народов вели традиционный образ жизни, занимаясь оленеводством, охотой и рыбалкой, но вот уже много лет, как оленеводство переживает не лучшие времена, а коренные переезжают в города и поселки, где постепенно забывают родной язык и традиции.


DV встретился с молодыми эвенами, юкагиром и корячкой, живущими в Магадане, чтобы выяснить, с какими проблемами сталкиваются коренные народы и как не забыть свой язык и традиции, живя в большом городе


Александр Петришин, эвен, 26 лет


Численность эвенов в России — 21 830 человек

Численность эвенов в Магаданской области — 2 635 человек



Мой род — доойда и уелкын, это особая дуальная родовая система, две фамилии в одном племени, что довольно редко для эвенов. До 60-х годов прошлого века мое племя кочевало в тайге. Говорят, они шли из Хабаровского края в сторону Чукотки, мои предки не хотели нигде появляться, избегали властей потому, что знали, что их детей заберут в интернаты, а оленей отнимут. Так и случилось, когда их выдал геолог, с которым они обменивались продуктами: детей отправили в интернаты, а поголовье в несколько тысяч оленей передали совхозу.


Мама была из того поколения, которое росло вдали от родных мест и родной культуры, но, видимо, что-то тянуло ее назад и она, в конце концов, сбежала в тайгу. Ей оставался всего один год обучения, чтобы стать врачом, но она познакомилась с моим отцом и вместе с ним ушла жить в лес. В тайге отец охотился - добывал пушнину, а мама занялась выделкой мехов и воспитанием детей.


До пяти лет я жил в тайге с оленями, мы много кочевали с оленеводческой бригадой. Жили в юртах, ярангах, палатках, пока отец не построил нам дом в 650 километрах от ближайшего поселка. На первый взгляд кажется, что яранга или юрта - это такое нецивилизованное помещение, на самом деле при кочевом образе жизни и при температуре минус 50 - это оптимальное решение, в них всегда очень тепло и комфортно, не зря наши предки так веками жили.


О той жизни я помню многое. Помню стада оленей, тайгу, помню, как отец брал меня в свои походы. Мы пили воду из ручья, настолько там все было чистое и девственное. Помню, как кочевали. Переезд с одного стойбища на другое - очень сложный процесс, занимавший несколько дней. Маленьких детей сажали в пену - это такие большие сани из железа. Нам давали печенье, конфеты, сгущенку, чтобы мы спокойно себя вели, пока взрослые собираются; туда же, в пену, складывали пожитки, а потом вездеходом или бульдозером везли до стойбища.


О своей национальности я начал задумываться лет в десять, когда уехал к бабушке по отцовской линии на Кавказ. Я встретился там с южными народностями: с кабардинцами, балкарцами, чеченцами, услышал, как они разговаривают на своих языках, узнал об их культуре и стал задумываться над тем, кто я такой.


Потом вернулся в Магаданскую область, смотрел, общался с родственниками, изучал их, сравнивал с кавказскими национальностями. Лет в 16 пытался восполнить свои знания в культуре и традициях. Я был уже достаточно взрослым, чтобы объективно смотреть на то, что происходит вокруг. Замечал, что ребята коренных национальностей сгруппированы в определенных домах, что у большинства из них низкий социальный статус: ведь их родители провели полжизни в лесу, они были малообразованными и не имели возможности устроиться на нормальную работу. Все, на что они могли рассчитывать, - это сезонная малооплачиваемая работа. Кто-то и вовсе не справлялся с новой жизнью, не мог адаптироваться и потихоньку спивался.


Со стороны остальных жителей, да и со стороны властей небольших поселков возникло пренебрежительное отношение к коренным. На них вешают ярлыки, считают глупцами и пьяницами, и полиция этим пользуется. Нет ничего проще, чем повесить какое-нибудь преступление на коренного: он же неграмотный, - избил его и заставил подписать протокол, который тот даже не поймет. У меня такой случай с дядей был. Его забрали в милицию, где избивали двое суток, пытаясь обвинить его в угоне машины. Ему потом месяц пришлось отлеживаться дома.


А спустя несколько лет он пропал. Вышел из дома, чтобы пройти 150 километров до другого поселения. Кажется большим расстоянием, но для него это было примерно как для нас в магазин сходить. Когда же моя мать пошла заявление писать, чтобы вертолет на поиски отправили, ей сказали, что только через три дня, якобы им нечем его заправлять. А когда у какого-то начальника местного ЖКХ детишки уходили кататься на лыжах и не приходили к нужному месту вовремя, то они поисковые работы начинали уже спустя пару часов.


«Я не понимал, почему так, почему в лесу коренные живут хорошо, к ним все за помощью обращаются, а в поселке все наоборот. Почему они отдельно живут, почему не общаются, не рассказывают о своих проблемах?»

Строительство чума в тундре, 1960-е годы


Постепенно я начал этим заниматься, представлял коренных в университете, ездил на форум по проблемам КМНС [коренных малочисленных народов Севера]. Там я увидел 150 человек со всей России и узнал, что у всех коренных примерно одинаковые проблемы, меняется лишь степень запущенности в зависимости от региона.


До сих пор есть коренные, которые не знают русского языка и ведут таежный образ жизни. Вот моему прадеду 95, он говорит только по-эвенски и лишь недавно переселился в поселок. До 90-х он занимался оленеводством, а потом жил охотой и рыбалкой и, если бы не проблемы со здоровьем у жены, то навряд ли бы переехал. До сих пор он живет той жизнью, что и раньше, даже в поселке занимается тем, что расставляет ловушки для зайцев. Вот выйдет погулять, проследит, где тропы, и расставит петли. Потом неделю ходит, смотрит, попался ли кто.


Мне и самому без леса никак. Каждый год хотя бы раз нужно выбраться на природу половить рыбу. Неважно, что с ней будет потом. Ее можно раздать, отпустить или приготовить, тут главное просто приехать и порыбачить. Просто есть у тебя такой навык, заводские настройки, и если ты не будешь этим заниматься, то будешь некомфортно чувствовать себя.


У нас нет бога, но мы верим в духов, в дух огня, дух воды. Один из самых популярных обрядов - это кормление духов. Когда ты приходишь на речку, то нужно обязательно бросить немного еды в воду, тогда дух воды будет благосклонен к тебе, а когда приходишь в лес, то должен зажечь костер и покормить дух огня. Это часть нашего мировоззрения, мы видим человека в единстве со всей природной системой, он не над ней, не под ней, он часть ее, он должен не только брать, но и отдавать.


Мы также верим в духов наших предков, в то, что в детях до трех лет присутствует дух умершего родственника и все его какие-то черты и особенности проявляются в поведении ребенка. После трех лет дух никуда не уходит, конечно, просто в новых условиях и с новым воспитанием в ребенке вырастает новая личность.


Марьяна Камакалан, корячка, 31 год


Численность коряков в России — 7 953 человек

Численность коряков в Магаданской области — 900 человек


Моя фамилия состоит из двух слов: «камак» и «калан». «Камак» в переводе на русский «мамонт» - так звали моего дедушку, а «калан» - это морская выдра, русские почему-то решили продлить его имя и получилась такая фамилия. Я родилась в селе Чайбуха, на берегу Охотского моря, но почти сразу мама отвезла меня вверх по речкам в оленеводческую бригаду, где я провела большую часть своего детства. Бригада наша была одной из самых отдаленных в Северо-Эвенском районе; чтобы добраться до нее, нужно было 50 минут лететь на вертолете, а потом еще день ехать на оленях.


Жили в юртах и палатках брезентовых, а зимой в юртах из шкур, посреди которых ставилась чугунная печка. Жили довольно автономно, запасались продуктами заранее, но к нам также летал вертолет два раза в месяц, привозил продукты, снаряжение, иногда даже сладости: сгущенку, конфеты,«киндеры». Детство было как у всех, только проводили мы его в диких местах. Летом встречались медведи, а зимой главной опасностью были волки. Нам было не страшно, мы были привыкшие, да и старались не отходить от взрослых. Помню, что однажды мы пошли на речку неподалеку, играли там, а потом началась стрельба из ружей, нам все кричали: «Сюда, сюда!» Оказалось, что нас выслеживал медведь.

 

Детей в бригаде было много - двадцать или больше. Когда мы были совсем маленькими, то ничего особенного не делали, целыми днями играли в прятки или волейбол, а когда чуть подросли, то стали помогать взрослым: носили воду, возились с оленями. В пять лет я уже умела разделывать тушу оленя и до сих пор помню, как это делается.


Когда мне исполнилось семь, пришло время уехать в поселок, чтобы пойти в школу, а затем я и вовсе улетела в Северо-Эвенск, в интернат. Он тогда большой был, там училось около 300 человек, в основном коряки и эвены, у многих родители также занимались оленеводством. В школе мы изучали корякский и даже сдавали его на экзаменах в 9 классе.


В Магадан я приехала в 2006 году, чтобы учиться в лицее. Тяжело было привыкать к новому месту, я никого тут не знала, да и поначалу часто приходилось драться с русскими девчонками, они меня не принимали. Еще и поговорить на родном языке не с кем было. Только когда я уже в университет поступила и попала в Центр Народов Севера, то смогла вновь очутиться в атмосфере коренных. У нас было отдельное общежитие, двухэтажное здание, в котором все жили вместе - чукчи, коряки, эвены, юкагиры. Сейчас я работаю здесь же тьютором, помогаю ребятам по учебе, помогаю адаптироваться. Часто общаюсь с молодыми коряками и замечаю, что они отличаются от моего поколения: большинство из них не соблюдают традиции и не знают родного языка.


Многие традиции и обряды у нас забыты или не исполняются, но есть «энелвит», его совершают не только коряки, но даже русские, проживающие в Северо-Эвенске. Для обряда используют чай, сахар, щепотку хлеба и табак, все это разбрасывается по четырем сторонам - морю, солнцу, тундре, земле. Обычно энелвит делают, когда выезжают на природу, чтобы не заблудиться и чтобы медведь не напал. В городе его почти не совершают, единственное исключение - сны. Если приснится кто-то из умерших коряков, то утром встаешь и сразу делаешь энелвит во дворе дома или хотя бы в окно.


Многие современные коряки теперь хоронят родственников на русский манер, потому что настоящие корякские похороны - сложный ритуал. Но я считаю, что традициям нужно следовать, несмотря на трудности, и свою мать восемь лет назад хоронила именно так. Сначала получила разрешение в администрации на сжигание тела, они даже дрова под это специально выделяют. Потом нужно найти подходящее место в нескольких километрах от поселения и среди женщин, присутствующих на похоронах, выбрать двух, которые изображали бы ворон. «Вороны» обматываются сеном, их задача охранять тело до того момента, как огонь не разгорится. Поэтому они не отходят от мертвеца ни на минуту и, допустим, если кто-то громко разговаривает или где-то лает собака, должны громко каркнуть по-вороньему, напугать.


Раньше во время похорон всегда забивали двух оленей, но оленей мало и теперь забивают собаку. Ее должны разделать там же, на похоронах, голову направить в сторону поселка, из тела вытащить кишки. «Вороны» должны держать их над собой, изображая ворота, через которые проходят все присутствующие. После чего все возвращаются домой, но идут не прямой дорогой, а петляя, делая круги, чтобы запутать духа, чтобы он не смог вернуться.


Леонард Щербаков, эвен, юкагир, 26 лет


Численность юкагиров в России — 1 603 человек
Численность юкагиров в Магаданской области — 71 человек


Я из Омолона — это очень отдаленное поселение на границе Чукотки и Магаданской области. По линии отца у меня все эвены и якуты, по линии матери - чистокровные юкагиры, это очень редкое сочетание: юкагиров осталось очень мало и они стараются не смешиваться. Чтобы пожениться, моим родителям даже пришлось уехать из Омолона в Билибино, так как их родственники были против. Дедушка по отцовской линии говорил, что нужно брать в жены либо якутку, либо эвенку, а бабушка по материнской линии говорила: «Либо бери юкагира, либо никого не бери». После свадьбы они долгое время не общались, мама рассказывала, что все изменилось только с моим появлением.


Мы жили между Билибином и Омолоном, между домом родителей и домами наших родственников. Обычно жили неделю у одних и неделю у других, у родственников по отцовской линии мне постоянно говорили: «Не учи юкагирский, учи эвенский, разговаривай со мной на эвенском или якутском», а у других говорили: «Ты юкагир, и ничего эвенского в тебе нет». То есть было постоянное такое противостояние, и если вдруг я у одних говорил что-то на эвенском, а у других переходил на юкагирский, то сразу начинались крики, скандалы.


Историю своего рода я знаю вплоть до прадеда. Мои предки все кочевали. В советское время, когда осваивались земли, раздавали пастбища под стада, коренные переезжали, им давали стада, за которыми они должны были следить, а потом, в определенные периоды, отдавать часть поголовья. Мои предки по юкагирской линии занимались исключительно оленями, а по отцовской линии у меня получается такая каста педагогов. Мой дед был заслуженным учителем, он родился в Магаданской области, отучился в педучилище и переехал в Омолон работать. Отец тоже пошел по его стопам.


Все народы севера пытались вывести идеального оленя, он должен быть высоким, мускулистым, но в то же время мясо его должно быть нежным. Я слышал это и от своего дедушки Василия, который был эвеном, и от дедушки Григория, который был юкагиром, и от многих других коренных. Все они говорили о попытках найти то самое стойбище и тех самых оленей, благодаря которым можно будет вывести идеальную породу. Я еще все думал: «Вот это да. Кто-то мечтает о богатствах, сокровищах, успешном бизнесе, а кто-то хочет вывести идеальных оленей».


«Раньше тут почти все занимались оленями, молодежь рвалась этим заниматься, а сейчас у большинства коренных моего возраста оленеводство вызывает чувство стыдливости»

Оленье стадо Нижне-Колымского совхоза, 1964 год


Те же, кто решает с детства заниматься оленям, и лишают себя других возможностей, их не отправляют учиться. Это физически сложно совместить: ведь бригады находятся вдалеке от поселков, а если молодые ребята возвращаются к оленям лишь на время школьных каникул, то успевают все забыть. И только они начнут вновь входить в русло, как снова приближается осень, и им нужно обратно в поселки, в школу. Поэтому сами родители обычно против того, чтобы их дети отправлялись учиться.


Большую часть своего детства я провел в лесу. С учебы я бежал сразу в лес, утром заготавливал себе удочку и брал с собой в школу, а потом с учебниками и тетрадками спешил на речку, не заходя домой и даже не переодевшись. Учебники у меня всегда были в чае и дымом пропахшие, учительница постоянно ругалась.


Жизнь в лесу для меня была более понятной и более естественной. Даже когда ночуешь там в яранге или палатке, как-то лучше спиться, крепче, чувствуешь какую-то удовлетворенность и спокойствие, как если бы земля забирала всю плохую энергетику. Я очень не хотел покидать родные места и переезжать в город. Мне больше всего хотелось остаться там, в лесу, заниматься рыбалкой, охотой, но бабушка отправила, сказав: «Иди учиться». Мне тогда было всего 14, и с тех пор я очень редко бываю дома. В Омолон из Магадана можно попасть только самолетом, а рейс туда и обратно стоит как какой-нибудь двухнедельный тур в Таиланд, 80 тысяч рублей ради трехчасового полета на кукурузнике.


Когда проводишь обряды, то чувствуешь какое-то насыщение, удовлетворение. Каждый предмет у нас одушевлен: земля, дерево, огонь, поэтому один из основных обрядов - кормление огня. Особенно часто мы совершаем его летом, когда выезжаем на природу. Вот ты пришел в лес, разжег костер, взял немного чая, щепотку хлеба, добавил сахара, соли, и бросил в огонь.


Здешние, магаданские эвены, часто море кормят. Они становятся спиной к воде и кидают еду через себя. Для меня это странно: ведь обычно, когда кормишь огонь, ты смотришь на него, ты повернут лицом к нему и думаешь о чем-то хорошем. Правильные мысли тоже важны. У меня в поселке был случай, когда я пошел на охоту и у меня было очень плохое настроение. Я не покормил огонь в тот день и мысли были плохие. В итоге я не только упустил добычу, но и сломал ружье.


Есть еще один ритуал, его бабушка постоянно проводила, когда кто-то улетал или уезжал далеко. Это брался багульник, мы подходили к костру, устраивался дымокур, бабушка подкидывала в огонь мох, чтобы от костра начинал идти густой дым. А багульником она как бы черпала этот дым и наговаривала про себя что-то. Смысл обряд в том, чтобы все духи наших предков оставались со мной, защищали и оберегали меня. Ритуал всегда проводился на кладбище, где похоронен весь наш род.


И юкагиры, и эвены приняли христианство в досоветское время, им дали русские фамилии и имена. У нас в Омолоне даже православная церковь есть, куда ходят местные жители, и коренные в том числе. Они посещают церковь, крестятся, а после этого спокойно идут и кормят огонь или совершают обряды с багульником. Я всегда этого не понимал, в детстве всегда доставал бабушку, спрашивал: «Почему они верят в иконы и тут же приметы соблюдают? Как так, вы вроде бы предков чтите и традиции и в то же время вы плюете на них».


К сожалению, единицы тех, кто понимает ценность народной культуры и понимает, что мы то самое поколение, которое должно передать эти знания в будущем. Все говорят, что да, мы теряем культуру, что даже старики уже начали забывать родной язык, что надо спасать, но никто при этом ничего не делает.


Я специально выбрал себе профессию геолога, чтобы можно было найти хорошую работу здесь, на Севере, и обучаюсь косторезному мастерству, чтобы продолжать ремесло своего отца. Своему ребенку я буду прививать и юкагирские, и эвенские традиции, потому что если ребенок не знает свою культуру, то он пропащий, он не знает ценности того, что несет в себе.


Татьяна Акимкина, эвенка, 26 лет


Численность эвенов в России — 21 830 человек
Численность эвенов в Магаданской области — 2 635 человек


Мой отец русский, а мать из эвенов. Отец работал водителем вездехода, он ездил в отдаленные поселения и бригады, завозил продукты и снаряжение, привозил и увозил людей, он проводил очень много времени с коренными и спустя какое-то время и сам стал называться себя эвеном. В детстве дома разговаривали только на русском и лишь у дедушки с бабушкой я могла услышать эвенский язык. Они работали в оленеводческой бригаде в районе Атки, но мы часто ездили их навещать.


Детство я провела в поселке Палатка, дом, в котором мы жили, был заселен только коренными жителями, мы называли его «большой чум». Не помню, чтобы у нас были какие-то особые игры, в основном все те же казаки-разбойники и салки, но мальчики обычно строили из стульев не машины, как все, а вездеходы. И конечно же, дома у нас всегда было много оленины, рыбы, с детства нас пытались научить ремеслам, например, выделывать шкуры, но мы не понимали тогда, зачем нам это. Еще в домах у всех было всегда много щенков, собаки подрастали в поселке, а потом их отправляли в тайгу, охранять стада.


Живя на Палатке, я не чувствовала какого-либо разделения на своих и чужих и даже своей принадлежности к какой-либо отдельной национальности не ощущала. Все изменилось, когда я оказалась со старшим братом в Магадане. Мы были в приюте, куда нас на время поместили бабушка с дедушкой, чтобы уйти на охоту. Там не было коренных и мы почувствовали, что значит быть другими: нас постоянно обзывали «чукчами».


В приюте мы должны были провести ровно месяц, но дедушка с бабушкой так и не вернулись с охоты, они пропали. Многие охотники пытались найти их или хотя бы какие-то следы, но все оказалось тщетно. Те, кто был знаком с ними, говорят, что это было убийство: мой дед был слишком хорошим следопытом, а бабушка слишком хорошо стреляла, чтобы их могли задрать звери, они слишком хорошо знали те места и слишком хорошо готовились к охоте, чтобы просто так исчезнуть. Кроме того, у них было большое стадо оленей, около тысячи голов, но после их исчезновения от поголовья ничего не осталось.


К сожалению, дедушка с бабушкой так и не успели меня ничему обучить, передать знания и традиции. Мы были слишком маленькие, чтобы понять важность тех промыслов, которыми они занимались, не осознавали, что нужно сохранять традиции. Да и вообще, мы почти не имели представления о том, что такое традиции и кто мы такие, одно время я даже думала, что «метиска» - это и есть моя национальность.


Свою принадлежность к эвенам я в полной мере осознала только в университете, я встретилась с коренными разных национальностей, начала изучать традиции, народные танцы и искусство резьбы по кости. Но язык я так и не выучила, эвенский для меня слишком сложен, эти носовые звуки, все эти «ны» и «ках» очень тяжело произносить, и одно дело сказать какое-то одно слово, другое - целое предложение, язык сломать можно.


Мой старший брат куда лучше разбирается в традициях, чем я, он и жизнь ведет довольно близкую к той, что вели наши предки, охотится, рыбачит - этим и живет. Очень много общается со старшим поколением коренных, многие из которых охотники. У него настоящая тяга к лесу, он один из тех, кому сложно в городской среде, сложно привыкнуть к обычной работе, ему нужно с животными возиться и находиться в дикой природе.


Я тоже люблю лес и часто чувствую необходимость хотя бы ненадолго выезжать на природу. Мы всегда смеемся в компании наших друзей коренных над тем, что можем иногда собраться и пойти в лес просто чаи гонять. Необязательно даже ягоды или грибы собирать, просто приходим, разжигаем костер, делаем чай и общаемся. В шутку говорим, что это зов наших предков, эхо кочевого образа жизни.


В последнее время я стараюсь читать литературу о коренных народах, особенно книги тех писателей, кто свою жизнь прожил в юртах, кто вел традиционный образ жизни. Из таких книг узнаешь много нового как о праздниках, так и о жизни, которую вели предки. У них была очень тяжелая жизнь, полная трудностей, но была развитая культура, они не только пасли оленей и чаи гоняли, у них были свои игры, спорт - это былая целая цивилизация, от нее сегодня почти ничего не осталось.