"

Прокрутите Вниз



В 1920-е годы советская власть пришла на Дальний Восток — в регион, где веками люди жили по правилам, основанным на родовых связях и вере в духов. И теперь они должны были в корне изменить свою жизнь. Одной из главных задач просветительского движения была ликвидация старых родовых и религиозных обычаев в семье. Неслучайно в резолюции Первого туземного съезда Дальнего Востока (1925) говорится: «Считать недопустимым продавать и покупать жён и дочерей, ибо они являются полноправными гражданами Советской России; всех, кто будет продавать и покупать жён — привлекать к советскому суду…» Поэтому и была создана Красная Юрта — своеобразный клуб для женщин, где организовывались детские сады, культурная и образовательная программы.



1 сентября 1929 года улыбчивая блондинка Шурочка Путинцева стала заведующей Горюно-Амурской Красной Юртой Далькрайоно. За три года она побывает во всех нанайских стойбищах района, станет народной судьёй в Нанайском суде и любимицей окрестных детей, но главное — ей дадут нанайское имя Сура Путинчи: Шурочка станет среди них своей.



«На любую скромную работу на Север»


«Я, Путинцева Александра Петровна, родилась в 1903 году 7 июля в г. Чите. Родители — крестьяне-бедняки; отец был батраком, умер во время русско-японской войны в госпитале в 1904 г. Мать была неграмотной, в молодости жила в прислугах, зарабатывала подённой работой, тяжёлым физическим трудом, а потом шитьём. Детство прошло в постоянной нужде».


Так о себе в конце жизни напишет 80-летняя Александра Путинцева, профессор Ленинградского педагогического университета, автор букваря нанайского языка и учебных пособий, специалист по малочисленным народам Дальнего Востока. После приходского училища в Чите она поступила в женскую гимназию и с 14 лет начала зарабатывать уроками русского языка, а потом поступила на работу в потребительское общество. Может, и работала бы исполнительная девушка машинисткой и переписчицей в Чите, преподавала бы до старости, если б в 20 лет её не отправили секретарём-машинисткой во Владивосток и Хабаровск. Там она познакомилась с Владимиром Арсеньевым и Георгием Ушаковым, которые перевернули её мир.


Справка

Владимир АРСЕНЬЕВ — русский путешественник, географ, этнограф, исследователь Дальнего Востока, автор нескольких книг, руководитель экспедиций, директор хабаровского Музея имени Н.И. Гродекова в течение 10 лет, комиссар по делам туземных народностей Приамурского края.


Георгий УШАКОВ — советский исследователь Арктики, доктор географических наук, автор более 50 научных открытий.

«Во Владивостоке и Хабаровске посчастливилось работать с Владимиром Клавдиевичем Арсеньевым, где он был заведующим отделом охоты Дальрыбы, — пишет она. — А в Хабаровске в Управлении Уполнаркомпрода и Дальгосторга с Георгием Алексеевичем Ушаковым, откуда он в начале 1926 года отправился в специальную, знаменитую, полную героизма экспедицию на о. Врангеля. Общение с В.К. Арсеньевым и Г. А. Ушаковым не могло не оказать влияния — захотелось поехать на любую скромную работу на Север, и в 1927 году я была командирована на промысловый сезон на Сахалин — в Рыбновскую факторию Дальгосторга секретарём-машинисткой. Там впервые увидела нивхов, нивхских ребятишек, жизнь женщин, увидела тяжёлый нерпичий промысел и умных нерп».


Когда Шура вернулась в Хабаровск, назад дороги не было: она была уже заражена Севером, не боялась холода и тяжёлых условий, знала, как живут коренные народы и чем она может им помочь. Поэтому, когда в 1929 году по указанию ЦК партии в Дальневосточном крае было организовано несколько кочевых культбаз по работе среди народов Севера, она тут же отправилась в отдел работниц крайкома КПСС и попросилась на работу.


По переписи населения от 1926 года, общая численность коренных народов на российском Дальнем Востоке была 39 088 человек, что составляло около 18% численности всего населения региона. Это были чукчи, эскимосы, коряки, айны, орочи, ульчи, гольды (нанайцы) и другие народы. Они занимались охотой, рыболовством и оленеводством, многие вели кочевой образ жизни.


Нанайская семья старика Миану, 1930 год


В начале 1930-х годов в разных районах Дальнего Востока работало 12 Красных Юрт. В одну из первых и попала Шура Путинцева. С самого первого дня она вела дневник, где записывала все радости и сложности, с которыми встречалась на протяжении четырёх лет. На его основе позже была издана книга «Дневники Красной Юрты» (Хабаровский краевой музей имени Н.И. Гродекова, 2010).


«17/IX — четверг — утром нас известили, что у гольдячки Анны родился ночью сын. Родила она его в сарае. Пошли сразу к ней в юрту, уговаривали пойти к нам в койку роженицы — наотрез отказалась: „Я уже родила, ничего не болит, чего лежать буду“. Оказали помощь дома — перевязали пуп. Хижину её подмела, выстирала тряпки для новорождённого ребенка, бельё для малышей, умыла их. Потом раскрыли дома ящики, достали бязь и сшили новорождённому распашонки и пелёнки, чтобы показать, как надо держать ребенка. В этот же день осмотрели всё стойбище, ходили по юртам, мужчин нет — все на рыбалке, в юртах только малые детишки да старухи, женщины тоже на рыбалках. В этом стойбище всего 16 хижин. Хижины низкие, тёмные. Внутри везде грязь».



«Надо начинать жить по-новому»


В просветительскую работу Шурочка окунулась сразу же — на второй день уже стала ездить по соседним селениям, заходить в хижины, смотреть, как живут гиляки. «Мне женщины понравились, — пишет она. — Но никакой работы там не проводилось, ни партийной, ни комсомольской ячейки нет».


В Юрте быстро появилась туземка Варвара — гилячка, которая работала в местной школе-интернате сторожихой. Она умела говорить и по-русски, и по-гиляцки, поэтому стала выполнять функции переводчика. Первый год ни одно дело в миссии не обходилось без неё: гилячки, и без того стеснительные и закрытые, замыкались в себе при виде Шуры — чужеземной уверенной в себе красавицы, которая говорила на непонятном языке. Бывало, они отказывались и от осмотра акушерки, и от помощи, и скрывали своё истинное положение в семье, а Шура, не понимая, что их тревожит, просто разводила руками — насильно мил не будешь. Иногда воздействовала на гилячек через мужчин: не зная местного характера, она думала, что сказанное обещание будет исполнено, что слово имеет вес, и покладистость местного населения её сначала обрадовала. Позже она поймёт, что договориться будет сложнее, и обнаружит неравенство в семьях между мужчиной и женщиной. На первых же страницах дневника она пишет: «Гольдячки всецело в подчинении мужчины — сначала отца, потом мужа. Её не спрашивают, когда выдают замуж, и дома все вопросы решает мужик».


В первые же дни Шурочка познакомилась с семьёй Андрея Хайтанина — старший сын его комсомолец, жена Марья на сносях. Шурочка уговаривала её прийти рожать в Юрту, к акушерке, но та категорически отказывалась — засмеют. То же самое и с детьми: отдавать их в ясли из стойбищ родители не хотели — слишком непонятно, страшно и незачем.


Ребятишки детского сада Красной Юрты села Нижние Халбы сидят на нарте с Шурой Путинцевой


Так, в походах по домам, стихийно организовался детский сад: многие гилячки уезжали на рыбалку либо были беременны, и дети, грязные и нечёсаные, жили сами по себе. Улыбчивая и обаятельная Шура быстро завоевала доверие и уже через неделю в помещении Юрты создала стихийный детский сад: собрала всех детей, привела к себе, расставила детскую мебель, умыла и напоила чаем.


«24/IX — вторник — Ходила по юртам, собирала гольдячек и ребят, которые не на рыбалке. Всего было 12 — угощала чаем, вареньем. Варенье ребята никогда не ели — очень оно им понравилось. Сняла их всех. Одна гольдячка очень боевая, по-русски говорит еле-еле, обещала привести к нам беременную Марью (мы её звали, она не пошла, т.к. некому сидеть дома), все её ребята были у нас. После чая не прошло и часа, как она её действительно привела. Марья ходит с трудом. Кроме нас, четырёх женщин, никого не было, она меня стеснялась. Долго мы с ней через переводчицу разговаривали, и она, наконец, согласилась. Показали ей бельё, в котором должна лежать она и её ребенок. Остались у нас обедать. Показали ей комнату, которую отвёл нам интернат, не знаю, придёт ли. Вечером приехали комсомольцы с рыбалок, были у нас.


Фельдшерица делала перевязки детям, пришедшим с рыбалок, потом беседовали с гольдами о яслях и о том, что женщина-гольдячка жить так, как жила до сих пор, не может, и что ей надо начинать жить по-новому».


Ежедневный быт захлестнул Красную Юрту: с утра собирали всех детей по домам в детский сад, после обеда приходили женщины шить и разговаривать, а по вечерам наладили развлекательную и образовательную программу: лекции, собрания, просмотр кино (которого никто из гиляков никогда не видел), музыкальные вечера с играми. Каждую неделю Шурочка с соратниками ездила по стойбищам с осмотрами и агитационной программой. У девушки всегда был с собой фотоаппарат, и она сохраняла на память историю своей жизни на Амуре.


ЗИМОЙ МЕЖДУ СЕЛАМИ ПРИХОДИЛОСЬ ПЕРЕДВИГАТЬСЯ НА СОБАКАХ


«27/IX — пятница — Утром приходили на перевязку. Днем гольдячки Марья, Анна с ребёнком, при нас родившая, и бабушка Дирбо пришли к нам в гости. Все женщины в хороших халатах, Анна только первый раз вышла. По их обычаю, женщина после родов десять дней никуда не ходит. Пришли и ребята с ними — всего одиннадцать человек, ребята уже совсем освоились, сразу садятся на маленькие стульчики и чувствуют себя как дома. Артёмка (3-х лет) даже плясал мне сегодня. Когда они приходят к нам, я сразу их умываю, чищу носы, ногти, теперь и дома матери начинают их умывать. Пили чай с горячим хлебом. Хлеб они очень любят, а сами едят лепёшки на соде — хлеба не пекут. В юрте печи железные, на них приготовляют пищу, а чаще всего — на костре, в дощатой юрте. Сняла Анну с ребятами. Вчера пришёл из Хабаровска пароход и остановился у нашего стойбища. Приехал гольд за 40 верст — лечить к нам палец. О Юрте знают далеко».


«30/IX — понедельник — Были гольдячки: Анна с тремя детьми, Дуня и Катя и ребятишки. Снимала на улице, ходила по юртам. Марья уже не хочет родить у нас, боится, что над ней будут смеяться. Была у неё с переводчицей и уговорить не могла».


«06/X — в 11 утра выписали Марью и отвели её домой. Дочь назвали Инессой. В честь Инессы Арманд. Через Варю она передала нам, что уходом очень довольна и что вовсе не жалеет, что родила у нас».



«А у гольдячек ума мало»


Сура Путинчи терпеливо рассказывала одни и те же правила гигиены, защиты здоровья и прав, раз за разом повторяя одно и то же женщинам, которые никогда не заботились о себе. Сначала гилячки отказывались с ней разговаривать, стеснялись и закрывались, но постепенно, вслед за своими детьми, стали приходить в Юрту, пить чай с вареньем и задавать вопросы. Шурочка постаралась сделать так, чтобы женский клуб был максимально полезным — здесь можно было починить одежду, спросить совета по быту или просто пожаловаться на судьбу.


«10/X — четверг — Доставали швейные машинки (три), собрали их, пробовали шить — плохо, нужно основательно сначала починить и наладить как следует. Вечером проводили лекцию о трахоме, но было только 18 человек. Как раз был медвежий праздник (у гольдов есть обычай: когда убивают медведя, собирается всё стойбище, и всего медведя съедают), и заполучить их оттуда не удалось. Но лекцию всё же провели. После лекции учили ребят петь песни».


«13/XI — На собрании было 26 гольдячек. Говорила о необходимости создать из гольдячек делегатское собрание, на собрании никто не высказывался, а после собрания подходили и говорили, что работать могут только русские женщины, а у гольдячек ума мало. Долго разбивала их ошибочное мнение, и потом они обещали начать работать».


«18/XI — понедельник — Сегодня было десять ребят. Вечером шили пять гольдячек, начала учить их вышивать. Комсомолец Саня Тумали шил вместе с ними себе брюки. Целый вечер в Юрте пришедшие с охоты молодые ребята. Днём во время работы детсада приходил старик Хайтанин — посмотреть на своих внучат. И Алексей Хайтанин — посмотреть на своих детей Вайву и Таню. Дуня сегодня рассказывала, что две женщины ругали её за то, что она пошла в баню, но она не испугалась и ответила им, что назло будет ходить каждую неделю. А Марья Хайтанин заставила сегодня мужа и сына вытопить баню и опять перемыла всех ребят».


«22/XI — пятница — Сегодня продолжается пурга. Всё ещё не встал Амур, это, очевидно, перед тем, как ему встать. Несмотря на плохую погоду, ребят было человек 12. Правда, я сегодня утром собрала их по юртам, пошли охотно, маленьких пришлось нести на руках укутанными (у них тонкие бумажные халаты). Опять пришла из Даунды Феня Самар — дочь шаманки. Днём во время занятий с детьми приходил Антон Самар (старик — отец Кати) и сын его Чеба, смотрели на ребят и говорят, что ребят теперь не узнаешь, как они переменились к лучшему — все чистенькие, за столом тихо, всё по правилам и т. д. Всё это им очень нравится».


Первые пионерские отряды сел Кондон и Нижние Халбы на экскурсии в Хабаровске, организованной сотрудниками Красной Юрты, 1931 год


Но возрастающее влияние Суры Путинчи и её Красной Юрты на детей и молодёжь нравилось не всем. Многие гиляки недоверчиво относились к советской власти и женщине, которая диктует на их земле новые правила. Часто по вечерам, после показов кинолент, во время бесед с гиляками, Шурочка могла обнаружить, что она совсем не понимает людей, рядом с которыми живёт.


«14/XII — суббота — Тумали Владимир заявил мне, что не отпускает ребят в Юрту потому, что я не покупаю им каталок, что денег отпускают на Юрту много, и купить ребятам каталки я, конечно, могу. Для того, чтобы убедить, что отпускается средств немного — только на питание, учебные пособия и необходимое для детучреждения — понадобилось немало времени. У некоторых туземцев есть понятие, что Советская власть должна их детей одевать с ног до головы, кормить и пр. (в интернатах, детсадах), и когда им что-нибудь не дают, они прекращают посылку детей в школы».


«14/XII — понедельник — в саду было семь ребятишек. Во время работы с детьми пришла Арина Самар, она беременная, и никак не давалась осмотреть. Сегодня закрыли её в нашу комнату и осмотрели — ещё нет половины. Потом осталась, угостили её компотом, она дикая какая-то. Боится, что ее девочка (2,5 года) ко мне привыкнет, пугала её, что я её зарежу, та орёт, как только я к ней подхожу. Наругала её за это».



«Родители её продали и должны скоро увезти за Амур»


Огромная часть работы Шуры Путинцевой заключалась в защите девочек и женщин в их семейных отношениях. Традиционно в нанайском быту женщина была предметом торга: её могли купить, продать, обменять, отдать в счёт долга или за убитого сына или брата. Часто девочку отдавали в чужой дом в малолетнем возрасте, с расчетом на то, что она выйдет замуж лет в 11−15 за того, кого укажет новая семья. За жён давали калым, поэтому часто у зажиточных нанайцев было по две или три жены. Шура записала в дневнике монолог бедного гиляка — в свои 27 лет он никак не может жениться: «Без калыма не найдёшь, а дорого платить он не может. Дал немного давно, а теперь отец невесты вернул, видно, дороже продал. А если бы девушки выходили сами, то было бы совсем иначе, а то сейчас богачи имеют по три жены, а бедняк ни одной не имеет». Сами женщины к себе относились так же: Шуре требовались огромные усилия, чтобы доказать им, что их нельзя бить и продавать и что они могут учиться и даже быть представителями своего народа на всяческих съездах. К примеру, голячка Арина категорически отказывалась защищаться от мужа, который, говорят, её избивал.


«17/XII — вторник — Первая почта из Хабаровска. Сегодня опять мороз, поэтому дети не пришли. Арина опять просила не начинать дела на Макара (он пришёл с охоты) и говорит, что если суд будет, скажет, что он её не бил вовсе. О ней говорят, что мужу она изменяет, и у меня вкрадывается сомнение, что не на половой ли почве произошла эта драка. Как-то странно представить, что такая дикая, боязливая с виду осмеливается на такой рискованный шаг. Интересно было бы вызвать её на откровенность, да от неё ничего не добьёшься».


«23/XII — понедельник — За акушеркой приехал гольд из стойбища Бичи (30 вёрст от нас) — тяжело родит жена, началась какая-то особенная схватка, он скорее поехал к нам. В нашем стойбище его приезд произвёл фурор, что из Бичи приехал за акушеркой, а тут под носом-де приходится столько времени уговаривать, чтобы заставить обращаться за помощью акушерки».


«25/XII — среда — Днём вернулась акушерка из Бичи — роды прошли благополучно — родилась девочка — опять Инесса. Акушерке пришлось повоевать с этой гольдячкой, она пинала её, толкала, не хотела ни за что подпускать. Кричала, что ненавидит русских. Схватки у неё были уже пять дней, поэтому муж испугался и поехал украдкой за акушеркой. Сам он шаман, только год, как не шаманит. Шаман Макар (из нашего стойбища) шаманил у неё там. Её таскали во время родов из избы в шалаш и обратно. В юрте страшная грязь, плевки, дым, вши, акушерка их всё время ловит на себе. С собой она привезла ещё одну роженицу, Наташу, русскую, но не умеющую говорить по-русски».


«17/III — понедельник — В полдень приехали в Кондон. Место его расположения очень красивое. Река, большая гора, кругом — густой лес. Когда подъезжали, из всех юрт высыпали встречать. Остановились в школе. Немного отдохнув, обошли все юрты. Их двенадцать. Три юрты кулацкие — Кого Самар, Духовские и Киану Самар, бывшие спекулянты, скупавшие пушнину и имевшие связи с купцами. Ценности у них сохранились до сих пор, поэтому живут они лучше всех. Их дома с крашеными полами и рамами, есть даже висячие лампы, большие зеркала и несгораемый шкаф (у Кого). Остальные девять — середняцкие и бедняцкие. В некоторых — грязь, дым, темнота.

Пришла одна девушка и очень охотно стала со мной разговаривать, немного стесняясь, рассказала, что родители её продали и должны скоро увезти за Амур, а ехать ей в чужую семью незнакомую не хочется, мужа своего будущего она видела только раз. Рассказала о других сделках купли и продажи женщин».


Сура Путинчи описала множество примеров купли-продажи живого товара: девочек и девушек отдавали в долг, продавали и меняли. Больше всего Шурочку поразило, что некоторые сделки проводили люди, которые и умеют читать, и знают советские законы, и являются делегатами разных съездов — но всё же продают и покупают жён, понимая, что Горюн далеко, и никто о сделке не узнает. Вот такой диалог она записала в дневнике 4 апреля 1920 года:


«Сегодня приехала из Нижнего Варя (техничка), Арина (делегатка), брат её — Никифор Дзяпи. С ним разговаривала о том, как он смотрит на покупку женщин.


— Нехорошо, — говорит, — с этим надо бороться.

— А как же ты сам купил вторую жену?

— Да, у меня другое дело! У меня жена больная, работать не может, а кто-нибудь должен на меня работать? Обувь для охоты шить, одежду… Сейчас мне сестры всё шьют!


А на мой вопрос: „Почему же не возьмёшь работницу?“ — прямо ответил:

— А ведь ей деньги надо платить, а вторую жену — только кормить надо, а на одежду она сама себе заработает!»


На протяжении нескольких лет Шура Путинчи была народной судьей в Комсомольске-на-Амуре и занималась именно защитой женщин от домашнего насилия.



Юная Мато


Драматичная на взгляд прогрессивной советской девушки Шуры, но привычная на нанайский взгляд получилась история 16-летней Мато Дигор. Шура записала её почти полностью, приняв в судьбе девушки самое активное участие:


«Из стойбища Бичи работал на лесозаготовках гольд Дигор Дорогя. Его вторая жена Мато была в Халбах и готовила ему пищу, когда он возвращался сюда вечерами. Она — совсем ребёнок, ещё и 16 лет нет. Он купил её в прошлом году, и всячески бьёт, чем попало. Здесь он бить её часто боялся, но один раз (в то время, когда мы были в Нижнем) побил. В Юрту ходить запретил и пригрозил. Сегодня собрался ехать и вслух при гольдах сказал, что теперь уж дома он её побьет за всё. „Все равно убью!“ Те гольды пришли и сказали нам, а у нас как раз был уполномоченный туземцев Николаевского округа. Все побежали, задержали его. У Мато осмотрели следы побоев, забрали её к себе в Юрту, а его хотели арестовать и отправить в Нижнее, да ограничились тем, что сняли допрос да направили дело в РАО для отдачи его под суд. Мато вечером у нас освоилась и рассказала о том, что продали её за кусок шёлка, две шубы и столько-то банок спирту».


Мадо Самар ушла от мужа, у которого было две жены, а Ирина Самар была отдана в семью за убитого ее отцом туземца. ВСЕ ТРИ МОЛОДЫХ ГИЛЯЧКИ ВСТУПИЛИ В ВЛКСМ И ОТПРАВИЛИСЬ НА УЧЕБУ В ТЕХНИКУМЫ


Так 16-летняя Мато неожиданно осталась в Юрте в Нижних Халбах, начала учиться гигиене, арифметике, охране здоровья женщин, женскому праву… Начала играть в самодеятельном спектакле и даже хотела постричься коротко, как Шура, совсем не по гольдским правилам. Что происходило в семье её мужа — неизвестно. Шура пишет только, что через несколько месяцев разговаривали с ним, спрашивали, бил ли и как часто. А Дорогя Дигор ответил, что бил лишь раз, относился к жене хорошо, отдал отцу за неё халаты, спирт, шубы и деньги, а она убежала — всё даром пропало. Однажды Дорогя приехал из Бичи в Халбы со своей первой женой и сестрой (с обеими он жил дружно, никогда не бил). А Мато испугалась так, что отказалась выходить на улицу и весь день просидела в Юрте — думала, что он решил выкрасть её и увезти назад. Отношения с родной семьёй у неё тоже прекратились — когда гольд продает дочь, то он отказывается от неё в пользу мужа. И всё вроде наладилось, но внезапно случилось неожиданное:


«25/IV — пятница — Вчера вечером после радио все пришли домой. Мато на минутку задержалась и торопилась в Юрту, вдруг выскочил комсомолец Моха, схватил её за руку и потащил под гору, а другой стоял внизу. Мато смекнула, что они хотят с ней что-нибудь сделать, начала сопротивляться и зло сказала, что если её сию минуту не отпустят, она закричит и позовет меня. Другой стоял вдали, и она не видела — кто, ночь была тёмная.



Я позвала сегодня секретаря ячейки и Моху, спросила: тащил ли Моха насильно Мато, и зачем он это сделал. Моха факта не отрицал, на остальные вопросы молчал. Потом я спросила Чебу — был ли он с ним (они выходили вместе из клуба) и не видел ли он этой сцены. Вместо того, чтобы мне отвечать, он начал кричать, что около Красной Юрты ходить нельзя, все видят: как пошёл, с кем пошёл. Соглашаясь со мною, что такое отношение к женщине, а тем более к Мато, когда знают, как она живёт — одна, без мужа — никуда не годное, он всё же считает, что это не дело секретаря, как ведут себя комсомольцы. Этот вопрос я поставлю на комсомольском собрании, так как у них была определённая цель — расправиться с ней вдвоём. Чеба категорически отрицает, что с Мохой был он».


А ещё через несколько недель в Халбы приехал брат Мато, чтобы увезти её к родителям. Девушка отказалась категорически: она хотела не просто остаться в Юрте, но и следовать за ней дальше, по стойбищам. Она очень соскучилась по матери, но боялась, что её отправят к мужу или снова продадут. Но брат обещал, что этого не будет, её долго уговаривали вернуться, и наконец она согласилась.


Дальнейшая судьба юной Мато неизвестна. Её отъезд из Нижних Халб совпал с окончанием работы здесь Красной Юрты — летом 1930 года миссию перебросили в селение Горюн, а в 1932 году Сура Путинчи была направлена в Ленинград на учёбу. За время работы в Красной Юрте она занималась не только защитой женщин, но и организацией партийных ячеек, образованием гольдов, благодаря ей несколько человек поехали в Москву и Ленинград и получили высшее образование. Её ежедневные лекции, просветительские поездки, образовательные развлечения дали свои результаты: сегодня нанайцы — одни из самых интегрированных в современную среду коренных народностей России.


Благодаря в том числе Александре Путинцевой сохранился нанайский язык — она одна из немногих, кто занимался национальной филологией, писала учебники, составила букварь нанайского языка. До конца своей жизни она помогала молодым нанайцам поступить в вуз, принимала в своей ленинградской квартире, подкармливала их и всегда помнила, как кого зовут и из какой он семьи. Она за четыре года создала в амурской тайге сообщество людей, которое выросло из своих границ и стало влиять на жизнь целого народа. Возможно, поэтому в нанайских сёлах до сих пор помнят блондинистую улыбчивую Шурочку и ласково называют её Сура Путинчи.


Текст: Екатерина Бияк