"

Прокрутите Вниз


На Дальнем Востоке проходит граница с нашим самым большим соседом — Китаем. Отношения с этим крупнейшим государством важны не только для дальневосточных рубежей, но и для России в целом. Первые дипломатические контакты Москвы и Пекина насчитывают уже четыре столетия, а ровно 330 лет назад — в сентябре 1689 года — два великих соседа заключили первый в истории русско-китайский договор. Специально для DV наш историк Алексей Волынец рассказывает не только о том, как это произошло и почему границы Китая не пролегли у Байкала и Камчатки, но даже что пили и какую музыку слушали во время тех переговоров и как в ходе их непростой подготовки стала городом будущая столица Бурятии.  



«Для успокоения ссор китайского богдыхана…»


«Лета 7194 генваря в 20 день великие государи цари и великие князи Иоанн Алексеевич, Пётр Алексеевич и великая государыня, благоверная царевна и великая княжна София Алексеевна, всеа Великия и Малыя и Белыя России самодержцы, указали окольничему и намеснику брянскому Фёдору Алексеевичю Головину ехать в великих и полномочных послех для договоров и успокоения ссор китайского богдыхана…» — гласит сохранившийся в архивах старинный документ. В переводе на современный язык он означает следующее: 20 января 1686 года в Москве был назначен полномочный посол для будущих переговоров с «богдыханом», маньчжурским императором Китая.


Наличие в этом документе аж нескольких царей относится к тому короткому периоду, когда во главе России официально числились трое — будущий император Пётр I, его рано умерший брат Иван и их старшая сестра Софья. Три монарха разом на престоле, естественно, означали напряжённую внутриполитическую борьбу. И выбор кандидатуры полномочного посла для переговоров с далёким Китаем был одним из плодов этой внутренней драки за высшую власть.


Дело в том, что Фёдор Головин принадлежал к сторонникам царевича Петра и, соответственно, был противником царевны Софьи. Путешествие к дальневосточным границам три века назад длилось более года, так что дипломатическая миссия, переговоры и обратный путь неизбежно занимали ряд лет. Для царевны и её фаворитов это был отличный повод надолго удалить из столицы влиятельного противника.



Фёдор Головин имел чин «окольничего» (второй по старшинству после боярина в государственной иерархии допетровской Руси) и принадлежал к знатному дворянскому роду, его родной дядя был воспитателем маленького царевича Петра. Так что назначение на Дальний Восток 36-летний «окольничий» мог счесть замаскированной ссылкой, если бы не важность поставленных перед ним задач…


К тому времени Россия закончила успехом длившийся много десятилетий конфликт с Польшей за Украину. В январе 1686 года в Москве уже ждали большое посольство из Варшавы — поляки не только отдавали русским царям Киев, но и заключали военный союз для общей борьбы с турками. Правительство царевны Софьи (а именно она тогда определяла политику, оттеснив двух коронованных братьев) в этих условиях готовилось к первой попытке покорить Крымское ханство — в ту эпоху вассала турецкого султана. Победа в Крыму могла не только расширить владения России, но и серьёзно укрепить царевну в её соперничестве с братьями.


Однако к исходу предыдущего 1685 года в Москву пришли тревожные вести с противоположного направления, от берегов далёкого Амура — там войска маньчжурского императора с боем вытеснили русских из Албазинского острога. Хотя стрельцы и казаки из Забайкалья почти сразу восстановили это русское поселение на Амуре, но большой конфликт на дальневосточных границах был не в интересах Москвы. Занявшись подготовкой сложного похода на Крым, правительница России обоснованно опасалась войны на два фронта, сразу с двумя огромными империями — с османской Турцией на Западе и с маньчжурским Китаем на Востоке.


Требовалось срочно прекратить давно, ещё со времён первопроходцев Ерофея Хабарова, тлевший в Приамурье конфликт с маньчжурами — то есть решить наконец вопрос о границе. Так что, фактически ссылая «окольничего» Головина с миссией в Забайкалье, царевна Софья и её фавориты ловко объединяли приятное с полезным — удаляли из столицы авторитетного противника и решали важный, без преувеличения, геополитический вопрос.



«Ухоронился, боясь дальней посылки на китайские рубежи…»


Дипломатия и в наши дни идёт рука об руку с реальной военной силой. Три века назад всё было ещё откровеннее — «полномочный посол для успокоения ссор китайского богдыхана» отправлялся на Дальний Восток с целой маленькой армией. Помимо дипломатов и переводчиков на переговоры с Китаем шли три полковника, целый комплект опытных офицеров, с ними 506 московских стрельцов и пушкарей. Ещё 1400 бойцов Фёдору Головину поручили набрать в острогах Сибири по пути в Забайкалье.


Судя по сохранившимся до наших дней архивным документам, военные хоть и с ропотом, но дисциплинированно отправились на Дальний Восток, чрезвычайно дальний в те времена. Однако со столичными чиновниками всё оказалось сложнее — они почти открыто воспринимали многолетнюю миссию за Байкал как настоящую ссылку. Кто-то смог уклониться, сказавшись больным, а назначенный главным переводчиком Андрей Белобоцкий ушёл в настоящее подполье — сбежал из дома вместе с семьёй, царским властям пришлось много дней разыскивать его.


Андрей Христофорович Белобоцкий — то ли русин, то ли поляк из Прикарпатья, поэт и богослов, переселившийся в Москву от преследований инквизиции, — ранее учился в западноевропейских университетах, был опытным путешественником, не раз пересекал всю Европу от Испании до Польши. Но, будучи найденным и доставленным к Головину, он прямо признался, что напуган отправкой на Дальний Восток — «ухоронился, боясь дальней посылки на китайские рубежи…».


Удивительно, что власти беглеца не только не наказали, а фактически поддались на его шантаж — выдали авансом жалованье на четыре года вперёд, лишь бы согласился отправиться за Байкал. Словом, послу ещё в Москве пришлось с немалым трудом готовить свою и так непростую миссию. Настолько непростую, что путь к переговорам с представителями Пекина занял два с половиной года!



Фёдор Головин покинул столицу России в феврале 1686 года и только осенью следующего 1687 года достиг Даурии, как тогда наши предки именовали Забайкалье, остановившись в Удинском остроге — ныне это столица Бурятии, город Улан-Удэ. Пришедшие с Головиным стрельцы и казаки тут же приступили к строительству новых, более мощных укреплений. Спешно сооружали высокие башни и пушечные бастионы-«раскаты», даже начали рыть подземный ход к реке Уда, найденный археологами спустя два с лишним столетия.


Посол прекрасно понимал, что успех переговоров с Китаем невозможен без прочной обороны наших дальневосточных границ — ведь маньчжурские властители Пекина тогда претендовали не только на оба берега Амура, но и на восточное побережье Байкала.


Именно большое строительство, начатое Головиным, превратило будущий Улан-Удэ из острога в настоящий город, «град Удинский». Сам же посол на исходе 1687 года отправился на сотню вёрст южнее, ближе к современной границе Монголии, в столь же небольшой Селенгинский острог. Там он планировал переговоры с монгольскими вождями — спешил до встречи с посольством из Пекина уладить все спорные вопросы с этими соседями по забайкальской границе.


Родина наследников Чингисхана к тому времени была расколота на враждующие ханства — одни были склонны к союзу с Россией, другие относились враждебно, оспаривая право брать дань с «брацких людей», как в русских документах XVII века называли бурят Забайкалья.



«А те де пушки привезены ис Китая…»


В самом начале 1688 года посольство Головина оказалось в эпицентре настоящей войны. Селенгинский острог, в который приехал посол с небольшим отрядом для переговоров с монголами, окружила конница враждебных ханов. Трём тысячам конных лучников за деревянными стенами острога противостояло 294 русских бойца с пятью старыми пушками. К счастью у защитников Селенгинска было больше ружей, а у охраны Головина, состоявшей из московских стрельцов, имелись даже ручные гранаты, новейшее оружие той эпохи.


Впрочем, три пушки имелось и у противника. «А те де пушки привезены прошлаго году ис Китая», — писал позднее Головин в Москву, сообщая, что атака Селенгинска была спровоцирована маньчжурами, желавшими натравить монголов на русских. Осада длилась три месяца, защитники отбили несколько жестоких штурмов.


«Февраля в 29 день в ночи часу в 9-м, — вспоминал Головин, — ударили на Селенгинской с трёх сторон мунгальские воинские люди, и пущали в город стрелы зажигальные с медными трупками, и бросали с огнём пуки тростяные. И был бой до света. И милостию божиею и счастием великих государей от города их отбили и зажечь города и слобод не дали…» Стрелы с начинёнными порохом трубками были незнакомы русским, но с древности применялись в Китае, это оружие монголам тоже передали маньчжуры для борьбы с нашими предками.



Лишь в начале апреля 1688 года к осаждённому Селенгинску из «града Удинского» пробились подкрепления — московские стрельцы, сибирские казаки и «брацкие люди», то есть местное бурятское ополчение. Враг с потерями отступил. Почти весь следующий год Головин провёл на юге Забайкалья, укрепляя русские поселения и пытаясь где силой, а где хитрой дипломатией уладить споры с вождями монгольских племён. Как докладывал посол в Москву: «Чтоб мунгалы согласясь с китайцы и пришед со многими ратями, не учинили совершенного разорения байкальским и даурским острогам…»


Одновременно Фёдор Головин посредством гонцов вёл переписку с Пекином, согласовывая время и место будущих переговоров. Маньчжуры, завоевавшие к тому времени весь Китай, в свою очередь опасались союза русских с монголами. Если Москва из-за территориальных споров в Забайкалье враждовала с кочевниками Халхи, Северо-Восточной Монголии, то Пекин к тому времени готовился к большой войне с западными монголами-ойратами, соперничая с ними за Синьцзян и Тибет. В таких условиях маньчжурский император Китая был склонен заключить мир с русскими, которые со времён первых походов на Амур продемонстрировали самую высокую боеспособность.



«Чтоб учинить границею реку Амур…»


Однако, даже склоняясь к миру с Россией, маньчжурские властители Китая заявляли свои претензии не только на оба берега Амура, но и на всё Забайкалье. Маньчжурский император Сюанье ещё в 1684 году отправил в Москву послание с характерными словами: «Вам, русским, следует побыстрее вернуться в Якутск, который и должен служить границей…» Предстояли сложнейшие переговоры, ведь Москва прислала Головину строгие инструкции с противоположными требованиями: «Стоять при том накрепко, чтоб учинить междо государством их царского величества и меж Китайским государством границею реку Амур…»


Изначально маньчжуры настаивали, чтобы московский посол прибыл в Пекин. Головин, прекрасно понимая всю невыгодность такого места переговоров для русской стороны, проявил немало упорства, чтобы в переписке настоять на ином. Пришлось даже сослаться на международные обычаи той эпохи. «Между всеми християнскими и мусульманскими государями, коли чинятся порубежные ссоры, для усмирения тех ссор посылают с обоих сторон послов своих на съезд на те порубежные места, в которых ссоры учинены…» — доказывал русский дипломат своим пекинским адресатам.


В итоге стороны не без труда согласовали место будущих переговоров — Нерчинский острог, русское поселение, расположенное на берегу речки Нерчи, впадающей в один из амурских истоков, реку Шилку. Для Головина этот выбор стал первым, пока ещё неявным успехом в ходе его долгой дипломатической миссии.


Тем временем маньчжуры хорошо подготовились к предстоящим переговорам. Прежде всего, с пекинскими дипломатами отправилась к верховьям Амура самая настоящая армия — шесть тысяч человек и 40 пушек. Во главе посольства стояли два близких родственника маньчжуро-китайского императора — Сонготу и Дун Гоган. Первый из них, подобно русскому послу Головину, тоже являлся своего рода жертвой внутриполитических интриг — когда-то Сонготу был самым влиятельным чиновником при юном императоре Сюанье, но уже десять лет пребывал в опале. Сложные переговоры с русскими давали ему шанс вернуть утраченное влияние.



В пекинское посольство включили поровну хорошо образованных китайцев и маньчжуров, многие из которых имели немалый опыт прежних контактов с русскими. Однако среди пекинских послов оказались и представители наций, в ту эпоху очень далёких как от Китая, так и от России, — португалец и француз.


Дело в том, что при дворе маньчжурского императора уже много десятилетий обреталась группа католических проповедников из ордена иезуитов. Стараясь войти в доверие к властителям Китая, иезуиты помогли наладить маньчжурам производство артиллерийских орудий и разрывных бомб к ним по самым современным на тот момент западноевропейским технологиям. Новейшие достижения математики и астрономии, привезённые иезуитами из Западной Европы, позволили им точно предсказывать лунные затмения, что произвело сильное впечатление на юного маньчжурского императора Сюанье.


В 1675 году, когда в Пекине побывал русский посол Николай Спафарий, на владыку Китая произвела не меньшее впечатление и та лёгкость, с какой иезуиты общались с посланцем страшно далёкой Москвы на латинском языке.


Маньчжуры и китайцы этим языком не владели, но знали, что он распространён среди учёных мудрецов «стран Западного океана», как именовали Европу в Китае той эпохи. Саму же латынь китайцы XVII века называли по-разному: «хунмаоцзы» — язык рыжих или язык светловолосых, «шицзывэнь» — язык креста, имелся в виду крест христиан, или «ломавэнь» — римский язык, ведь китайцы той эпохи всё же кое-что знали о Римском Папе и о древнем античном Риме…



«Что, они никогда не отравляют людей?..»


Накануне посольства к русским император Сюанье вдруг принял неожиданное решение включить в его состав и двух иезуитов. Помимо латинского языка у них имелось ещё одно достоинство — иноземцы, не вхожие в соперничающие придворные группировки, становились как бы глазами маньчжурского владыки и альтернативным источником информации. Сказалось и то, что в Китае той эпохи европейцев не различали: португальцы, французы или русские — все они казались на одно лицо. Попытки же иезуитов объяснить, чем отличаются католики от православных, понимания у пекинского императора не встретили.


Так, в Нерчинск из столицы Китая помимо маньчжурских и китайских послов отправились и два европейца — 44-летний португалец Томас Перейра и 35-летний француз Жан-Франсуа Жербильон. Оба иезуита оставили мемуары о том посольстве — лишь благодаря им сегодня у нас есть не только сухие официальные отчёты, но живые описания тех дней 330-летней давности. Перейра и Жербильон были одинаково чужды и русским, и китайцам — тем интереснее их посторонний взгляд на дипломатическое противоборство двух сторон.


До поездки в Нерчинск португалец и француз ни разу не сталкивались с русскими. Первое впечатление о жизни «московитян» они получили в конце июля 1689 года, когда маньчжуро-китайское посольство приблизилось к Нерчинску. На берегу Шилки им встретился русский хутор, брошенный его обитателями при приближении многотысячного и хорошо вооружённого посольства, слишком похожего на армию вторжения. Француз описывает «жалкие избы, сколоченные из еловых бревен», но тут же отмечает «умело построенную деревянную часовню». Церквушка восхитила и португальца — «небольшая деревянная часовенка, аккуратно и красиво построенная».



Из русских документов тех лет известно, что хутор принадлежал «Нерченского острогу пашенному крестьянину Лёвке Васильеву». И 330 лет назад Лев Васильев жаловался, что люди из свиты пекинских послов «у него, Лёвки, у изб и у анбаров двери и акошка выломали и всякую рухлядь побрали…».


Прибывшему из Пекина посольству пришлось три недели ждать прибытия русского посла в Нерчинск. Сейчас уже сложно сказать, было ли то опоздание Фёдора Головина преднамеренным или случайным, — но обычно младшие ждут старших, и этот жест весьма напряг пекинских дипломатов. Как позднее вспоминал португалец Перейра: «Московский посол хотел поднять свой престиж промедлением или, быть может, дать щелчок по высокомерному невежеству маньчжурских послов».


Посланцы Пекина хотя и прибыли с немалой воинской силой, но откровенно боялись русских. Перейра так вспоминал страхи своих маньчжуро-китайских коллег по посольству: «Русский воевода прислал нашим послам в подарок молочных коров, разных овощей и очень хорошую капусту. Так как наши послы не понимали доверия как принципа международного права, они опасались, что продукты отравлены, и, хотя этого не высказывали, это было видно по всему их поведению. Я взял редиску, попросил соли и начал есть сей вкусный плод; тогда один из них, выдав их страх, сказал: “Ну что ж, без обмана”, — и последовал моему примеру. В другой раз воевода прислал много мяса и сладкого печенья. Послы немедленно послали за нами, и, как только я пришёл, я сразу же понял, почему они не принялись за еду. Я сразу же стал пробовать всё, чтобы дать им понять, что надо верить в добрые человеческие отношения вместо того, чтобы по глупости всех подозревать. Когда я бесстрашно перепробовал всё, один из них не выдержал и спросил: “Что, они никогда не отравляют людей?”…»


Продолжение следует