"

Прокрутите Вниз


Сложный путь к первому дипломатическому соглашению России и Китая занял не один год, а на его заключение повлияла масса политических факторов — от внутренних интриг в Москве и Пекине до боевых столкновений не только в бассейне Амура, но даже у рубежей Крыма. Тот первой договор, под распитие русского кваса и китайского чая (а под конец не обошлось и без водки), составляли не только уроженцы обоих государств, но и выходцы из Польши, Франции и Португалии. Специально для DV наш историк Алексей Волынец продолжает рассказ о том, как 330 лет назад послы двух держав сошлись в нелёгком дипломатическом противостоянии у стен маленького русского городка в Забайкалье, надеясь избежать большой войны и решить судьбу общих границ на Дальнем Востоке.




«Езуити латинским языком говорили…»


В Нерчинске помощники русского посла, внимательно наблюдая за прибывшими из Пекина, сразу обратили внимание на двух европейцев, выделявшихся среди маньчжуров и китайцев. Любопытно отправленное в Москву донесение о неожиданных иезуитах, звучащее весьма колоритно на русском языке трёхвековой давности: «Езуити латинским языком говорили… А кланялись они, езуиты, по их китайскому обыкновению, и были в китайском платье, и шапки имели на голове китайские, и косы заплетены и головы обриты у них были по-китайску. А один ис тех езуитов родом гишпан, а другой французин…»


Три с лишним столетия назад наши предки ещё путали испанцев-«гишпан» с португальцами, но вполне чётко определили статус иезуитов в «Пежине», как тогда по-русски назывался Пекин: «Один из них есть архимандрит того монастыря, которой их есть в Пежине, а живёт уже в Пежине лет з 20, а другой ис товарыщей того монастыря, а приехал из Францыи тому есть 4 года…»


Именно «езуиты» при помощи «римского»-латинского языка стали главными переводчиками китайской стороны в переговорах с русскими. Наш посол Фёдор Головин и один из его помощников Андрей Белобоцкий (православный поляк, который три года назад прятался в Москве, «боясь дальней посылки на китайские рубежи») прекрасно знали латынь. Этот древний и уже мёртвый язык тогда был основным средством общения в европейской науке и международной политике, его развитая терминология позволяла составлять и чётко переводить самые сложные дипломатические формулировки.


Вторым языком общения дипломатов Москвы и Пекина три века назад стал монгольский, благо у обеих сторон хватало переводчиков с наречия потомков Чингисхана, когда-то владевших и Русью, и Китаем. Но, по словам язвительного француза Жербильона, эти переводчики, что у русских, что у китайцев, были «примитивные деревенские» — зная разговорный язык монголов, путались в сложных дипломатических оборотах.



Показательно, что при заключении первого договора России и Китая с обеих сторон не замечены люди, владевшие языком противоположной стороны. Несмотря на многочисленные попытки, ни в Москве, ни в Пекине той эпохи всё ещё не сложились школы по изучению языка соседей.


Так, перемежая монгольское наречие с латынью, русские и китайцы согласовали предварительные условия переговоров. Первая встреча «высоких послов» состоялась в версте от деревянных стен Нерчинского острога на рассвете 22 августа 1689 года. В поле впритык друг к другу поставили два шатра, русский и китайский. Послов с обеих сторон сопровождало по три сотни воинов.


Появление представителя России оказалось весьма эффектным. «Московские солдаты явились с офицерами во главе под звуки барабанов, флейт и волынок. За ними следовал московский посол верхом в сопровождении дворян и офицеров. У него было пять трубачей и один литаврист, 4 или 5 волынок, музыка которых, смешиваясь со звуками флейт и барабанов, производила приятный эффект…» — вспоминал те минуты француз Жербильон. Ему вторит не менее впечатлённый португалец Перейра: «Появились две роты мушкетёров с их капитанами и офицерами, которые с большой помпой медленно прошагали, напоминая настоящий парад. Впереди шёл оркестр, состоявший из хорошо сыгравшихся флейт и четырёх труб, звуки которых гармонично сливались, вызывая вящее удовлетворение и аплодисменты толпы. За ними шли конные барабанщики…»



«Они брали эти чашки с каким-то смущением…»


Все «конные барабанщики» и прочая торжественность русского посла в реальности были попыткой Головина скрыть его крайне сложное, почти безвыходное положение. Он уже получил тревожные вести, что далеко-далеко на западе государство Российское только что пережило разгром двух крымских походов. Посол прекрасно понимал, что в таких условиях ему не приходится ждать какой-либо помощи из Москвы, фактически он оставался один на один с огромной маньчжуро-китайской империей.


На всём пространстве к востоку от Байкала имелось не более трёх тысяч русских стрельцов и казаков, тогда как за спиной дипломатов Пекина стояла самая большая держава планеты, раскинувшаяся от Вьетнама до Кореи, от Тайваня до Тибета, с населением свыше 100 миллионов человек. В те дни Фёдор Головин мог рассчитывать только на свои способности дипломата.


В первую очередь послу следовало демонстрировать полную уверенность в своих силах. Этому служила и вся торжественно-пышная обстановка русского посольства. Француз Жербильон вполне меркантильно оценил наряд русского дипломата: «Он был великолепно одет, поверх одежды из золотой парчи на нём был плащ или казакин тоже из золотой парчи, подбитой соболем. Это был чёрный и самый красивый мех, который я когда-либо видел. Я уверен, что в Париже дали бы за него больше тысячи экю…»


Своему французскому коллеге вторит португалец Перейра: «Московский посол был одет в дорогие меха. Он менял свою одежду каждый день, и каждый раз она была не менее великолепной. Менял он также и шапку, цена которой вместе с украшавшими её драгоценными камнями не могла, по моему мнению, быть меньше тысячи крузадо…»


Впечатляла представителей Пекина, ожидавших увидеть отсталых «варваров», и обстановка в шатре русского посла. «Шатёр был украшен турецкими коврами, — пишет Жербильон. — Перед послом стоял стол, покрытый двумя персидскими коврами, один из них был выткан золотом и шёлком. На столе лежали бумаги, его письменный прибор и хорошие часы…»



Механические часы тогда были неизвестны в Китае и не могли не впечатлить маньчжурских послов. Однако не только дорогие одеяния и обстановка произвели впечатление — по свидетельству очевидцев, внушительно выглядел и сам посол. «Сам Головин приятный невысокий полный человек. Держался он просто…» — вспоминал Жербильон. «Когда посол сел, он заполнил всё кресло, в разговоре он произвёл впечатление человека искреннего и опытного. Он был остроумным и имел большой опыт в переговорах…» — описывает свои впечатления Перейра.


Удивительно, но 39-летний Фёдор Головин тогда не имел за плечами навыков самостоятельного ведения международных переговоров. Тем показательнее, что соперники воспринимали его именно как искушённого и умудрённого дипломата. Сам царский «окольничий» Головин тогда ещё не мог знать, что с этих крайне сложных и опасных переговоров начинается его большая политическая карьера — в скором будущем он станет не только одним из ближайших помощников Петра I, но и первым фельдмаршалом России.


Однако вернёмся в те тревожные дни на берегах реки Нерчи ровно 330 лет назад. Головин оказался очень тонким психологом и доминировал даже в мелочах. Как вспоминал Перейра: «Временами московский посол, сидя на своём высоком седалище, протягивал руку к одному из серебряных кубков и, делая величественный жест, отпивал из него. Наши же послы, сидевшие на голых скамьях, беспрерывно пили по обычаю чай из деревянных чашек, всё украшение которых состояло из тонкого слоя краски. Они брали эти чашки с каким-то смущением и испугом всякий раз, когда их взгляд падал на русские серебряные сосуды…»


В ходе долгих переговоров португалец не удержался и полюбопытствовал, что же пьёт русский посол из «двух больших изящных серебряных кубков, украшенных рельефными изображениями». Иезуит оценил напиток из мёда, а вот совершенно незнакомый ему квас неверно определил как «кислое питьё с уксусом и холодной водой».



«Им было просто больно видеть московского посла…»


Сторонние наблюдатели, португалец Перейра и француз Жербильон, в своих мемуарах не скрывают, что русский посол психологически переиграл маньчжуро-китайских соперников. «Выгодное положение русского посла вызывало у наших послов, приехавших не слушать, а приказывать, большое раздражение…» — вспоминал Перейра.


Несколько раз Головин исправлял сложную для него ситуацию с помощью юмора. Так, в ответ на заявление пекинских дипломатов, сделанное явно по подсказке иезуитов, что Приамурье и Забайкалье принадлежали маньчжурам «из давных лет от самого царя Александра Македонского», русский посол с усмешкой ответил, что «того хрониками розыскивать будет промедлительно» и никакие исторические архивы не докажут родственную связь императора Китая с древним греческим полководцем, «а после Александра Великого многие земли розделились под державы многих государств…».


Когда пекинские дипломаты, после долгих споров, согласились признать Нерчинск русским владением, Головин, как вспоминает Перейра, «ответил им с изысканной учтивостью». Португалец приводит не лишённый тонкого сарказма ответ русского дипломата: «Сердечно благодарен вам за разрешение переночевать здесь эту ночь».



«Ирония московского посла очень ранила наших послов и пристыдила их, хотя в тот момент им удалось как-то скрыть это…» — вспоминал те секунды португалец Перейра. Он вполне откровенно описал и психологическое состояние пекинских дипломатов: «При их врождённой надменности они были поражены, их самолюбие было уязвлено и им было просто больно видеть московского посла, которого они до этого считали варваром, в таком блеске...»


При надобности Головин умело манипулировал и языками переговоров — перескакивая с латинского на монгольский и обратно. Несколько раз трудные переговоры затягивались до поздней ночи, а порою оказывались на грани срыва. «Обе стороны были настолько преисполнены недоверия, их дух, нравы и обычаи были настолько различны, что они с трудом могли договориться…» — вспоминал француз Жербильон.


Показательно, что во время перерывов между заседаниями послов пекинские представители боялись ходить за стены Нерчинска и при надобности отправляли в русский острог иезуитов. Головин также опасался неожиданностей со стороны многотысячного маньчжурского посольства численностью в целую армию. На переговоры в шатры представители России и Китая согласованно являлись при охране в три сотни солдат с каждой стороны, но без ружей. Головин этот уговор выполнял буквально — ружей у его свиты не было, однако имелись ещё неизвестные маньчжурам ручные гранаты. Как писал сам русский посол в Москву: «А для опасности взяты были у тех стрельцов тайно гранатные ручные ядра…»



«Быти б миру или всчать войну…»


Трудные переговоры, начавшиеся 22 августа 1689 года, продолжались 17 суток, порой заходя в тупик. Пекинские дипломаты прямо заявляли русскому послу, что знают о малочисленности его сил и невозможности быстро перебросить русские резервы к востоку от Байкала. Как позднее писал сам Головин: «А о войсках великих государей они, богдыхановы послы, говорили, что подлинно ведают: де не токмо с Москвы, а ис Тобольска за дальным разстоянием и в 2 года быть им немочно в Даурскую землю…»


На девятый день переговоров маньчжурские послы даже свернули свой шатёр, а пришедшие с ними войска выстроились в боевом порядке, окружив стены Нерчинска. В ответ Головин вывел и развернул в поле под стенами полк московских стрельцов, демонстрируя количество огнестрельного оружия и свою готовность сражаться.


Эта решимость произвела впечатление. Маньчжуры в итоге согласились признать «Даурию», то есть Забайкалье, русской землёй, но категорически отказывались уступать что-либо в Приамурье. Балансируя на грани большой войны, Головин согласился уступить два русских острога — Албазин на Амуре и Аргунский на правом, в наши дни китайском, берегу реки Аргунь — с условием, что маньчжуры не будут строить на их месте свои города.


Так на одиннадцатые сутки сложных переговоров, 2 сентября, появился первый проект соглашения между Россией и маньчжурским Китаем. Отныне общая граница двух держав начиналась у истоков Амура, но возникли сложности с определением, где же она кончается «далече в море». Маньчжуры настаивали сделать таким пунктом «Святой Нос меж реки Лена и Амура» — то есть почти мифическую для них Чукотку! «И буде по Нос, как они в договорном письме написали, уступити и склонитися к миру не похотим, то сего б дни им отповедь учинити: быти б миру или всчать войну…» — так сам Головин излагал в донесении, адресованном Москве, этот ультиматум послов Пекина.



О тех краях маньчжуры и китайцы на исходе XVII века почти ничего не знали, имея лишь смутные сведения, что лет двадцать назад один из эвенских «князцов», кочевавших с оленями в полутора тысячах вёрст к северу от Амура, на землях современной Магаданской области у истоков Колымы, не желая платить дань русским, был не прочь перейти в подданство пекинского императора.


Русский дипломат нашёл изящный выход из сложного положения — попросил маньчжурских представителей указать на китайской карте, или, как тогда говорили, «чертеже», где же находится этот затребованный маньчжуро-китайцами «Нос». Уловка сработала, карт столь отдалённых земель в Пекине XVII века не имелось. «Только де у них того Носа в чертеже их не написано, потому что тот Нос лежит далече в море в полунощную страну…» — писал Головин в Москву.


5 сентября 1689 года, на исходе второй недели переговоров, Головин направил маньчжурским послам официальное письмо на имя самого маньчжурского императора, изложенное «римским», то есть латинским, языком. Как вспоминал португальский иезуит Томас Перейра: «Письменный протест, вручённый москвитянами нашему послу, был искренним, благоразумным, в нём не было ни приниженности, ни надменности. В твёрдой и прямой ноте они приводили веские основания для своих возражений. Нота была проникнута величием и христианским духом, — к сожалению, не католическим, — и в ней не было ни фальшивого смирения, ни иллюзий величия… Московский посол прислал эту ноту, потому что маньчжуры твёрдо настаивали на хребте Нос, и он уже отказался от всякой надежды на успех переговоров. Поэтому в течение суток он сильно укрепил свой город, и, когда подготовка была закончена, прислал эту ноту протеста…»



«Москвитяне также велели принести хлебное вино…»


«Мы не можем согласиться на эти границы, — писал в ноте Головин. — Мы не хотим кровопролития и не бросаем вам вызова. Однако же, если вы ополчитесь против нас, мы, веруя в помощь господа бога и в справедливость нашего дела, будем защищаться до конца…»


Дипломатическая хитрость Головина заключалась в следующем. Маньчжурские послы не могли не передать это письмо своему императору, но после изложенного «римским языком», в случае срыва переговоров, инициаторами войны выглядели именно представители Пекина. Неизвестно, знал ли Головин о предыдущей биографии главного маньчжурского посла Сонготу, но дипломатический удар попал точно в цель — опальный родич маньчжурского императора испугался брать на себя роль зачинщика большой войны, тогда как заключение успешного мира давало ему шанс вернуть влияние при дворе своего монарха.


6 сентября (27 августа по старому стилю) 1689 года стороны наконец согласовали текст договора. Маньчжуры убрали непомерные требования на земли аж до Чукотки и севера Якутии, согласившись с предложением Головина провести рубеж двух держав южнее Удской губы Охотского моря, примерно там, где сегодня посреди всё ещё дикой тайги соприкасаются административные границы двух районов Хабаровского края — Тугуро-Чумиканского и района имени Полины Осипенко.


Первый дипломатический договор между Россией и Китаем, вошедший в историю как «Нерчинский трактат», был составлен на трёх языках — русском, латинском и маньчжурском. Показательно, что на китайском языке — наречии завоёванных маньчжурами ханьцев — официальный текст соглашения тогда не составлялся.


Экземпляры договора собственноручно писали русский переводчик Андрей Белобоцкий и француз-иезуит Жербильон. Хотя договор и был выгоден Пекину, но позднее китайские историки не раз обвиняли участвовавших в переговорах иезуитов, что русские якобы их подкупили «сибирскими соболями и водкой», отчего маньчжурский Китай получил меньше земель, чем мог рассчитывать в тех условиях…



Более суток стороны потратили на согласование последних деталей — как будет происходить сам процесс торжественного подписания. Последним камнем преткновения стал вопрос, чьё же имя — русских царей или маньчжурского императора — будет стоять в тексте первым. Фёдор Головин дипломатично рассудил, что в его экземпляре первыми будут записаны русские цари и дипломаты, но «не будет считать странным, если китайцы поставят у себя имя своего императора на первом месте».


Наконец вечером 8 сентября 1689 года у стен Нерчинска состоялась торжественная церемония подписания договора. «Наши послы, — вспоминал иезуит Жербильон, — прибыли сопровождаемые большей частью нашей кавалерии, окружённые офицерами и сановниками их свиты и одетые в церемониальные одежды; это были халаты из золотой парчи и шёлка с драконами империи; их сопровождало более полутора тысяч всадников с развёрнутыми знамёнами… Московских послов сопровождали 200 или 300 пехотинцев, барабаны, флейты и гобои которых смешивались со звуками труб, литавр и волынок кавалерии. Это производило очень приятное впечатление…»


Чтение экземпляров договора вслух на разных языках и «приложение печатей» продолжалось до наступления темноты. Как вспоминает португалец Перейра: «Была уже ночь, и всё это происходило при свете зажжённых восковых свечей…» Наконец стороны произвели «размен договорами» — Головин и Сонготу обменялись экземплярами. «После чего они под звуки труб, литавр, гобоев, барабанов и флейт обнялись», — вспоминал иезуит Франсуа Жербильон.


Церемония завершилась совместным ужином при свечах. Как вспоминал Томас Перейра: «Московские люди велели внести прекрасные блюда со сладостями, правда немного грубыми. Среди сладостей была голова белого сахара с острова Мадера, вызвавшая восхищение наших послов, которые никогда прежде его не видели… Москвитяне также велели принести хлебное вино, которое пекинским послам не понравилось, так как было очень крепким».