"

Прокрутите Вниз


Утром 7 августа 1803 года два небольших корабля, «Надежда» и «Нева», покинули гавань Кронштадта, чтобы впервые, обогнув земной шар, достичь дальневосточного побережья России. Впереди их ждали два океана и 342 дня тяжёлого плавания — ранее наши моряки ещё не совершали столь дальние походы. Специально для DV историк Алексей Волынец расскажет о приключениях, трудностях и опасностях на первом в нашей истории морском пути к Дальнему Востоку.



«Все страшилища со всего света стеклись сюда пугать нас…»


Возглавлявший экспедицию капитан Иван Крузенштерн был опытным моряком, но Балтийское море его маленькая эскадра из двух кораблей пересекала целых десять суток. В наши дни медлительный пассажирский паром пройдёт этот путь почти в 10 раз быстрее, однако в эпоху парусного флота даже «Балтийская лужа», как её звали военные моряки того времени, оставалась сложной для плавания — как минимум три дня эскадра Крузенштерна потеряли из-за встречных ветров у берегов Швеции.


В столице Дании экспедиция оставалась три недели — ждали иностранных учёных, приглашённых Российской академией наук в первое плавание нашего флота к берегам Камчатки, Аляски и Японии. Астроном Иоганн Горнер, врач Вильгельм Тилезиус фон Тиленау и «натуралист» Георг фон Лангсдорф должны были помочь команде Крузенштерна вести научные наблюдения и исследования в ходе кругосветного плавания, ведь в ту эпоху значительные районы Тихого океана всё ещё оставались «белыми пятнами».


«Долговременное пребывание наше в Копенгагене, — вспоминал позднее капитан Крузенштерн, — было для меня крайне неприятно; ибо сверх потери времени, которое почитал я драгоценным, сопрягалось с великими хлопотами…» В столице Дании по приказу Российско-Американской компании и так гружёные суда экспедиции ещё больше набили товарами, предназначенными для Камчатки и Аляски. Директора компании в докладе царю Александру I так объясняли своё решение отправить как можно больше грузов к тихоокеанским берегам России: «Снабжение американских селений заразу на несколько лет уменьшит провозы к Охотскому порту, а тем самым понизит цены сухопутных транспортов и предохранит всю Якутскую область от изнурения, которое терпят жители её от этих перевозок, приводящих их в большую бедность».


"

Прокрутите Вниз


Ради доставки припасов на Дальний Восток экспедиции пришлось даже отказаться от части корабельных снастей и почти в два раза сократить запасы продуктов для экипажа. «Корабль был так наполнен, — вспоминал Крузенштерн, – что не только служители помещались с теснотою, опасною для здоровья, но даже и самый корабль во время крепкого ветра мог от излишнего груза потерпеть бедствие…»


В дальнейшее плавание суда отправились только вечером 8 сентября 1803 года. Пытаясь пройти проливы, соединяющие Балтику с водами Атлантического океана, экспедиция Крузенштерна из-за встречных ветров потеряла ещё десять суток. Наконец, с трудом вышли в Атлантику, где первое российское плавание на Дальний Восток едва не закончилось в самом начале — ночью 18 сентября разразился небывало жестокий шторм.


«Шквал налетал за шквалом, и атмосфера так помрачилась от дождя, что мы едва могли видеть друг друга. Между тем, валы непрестанно обливали палубу и уносили с собой всё, что на ней не было прикреплено…» — рассказывал позднее капитан «Невы» Юрий Лисянский.


Находившийся на «Надежде» приказчик Российско-Американской компании Фёдор Шмелин так вспоминал ту ночь: «Нам казалось, что все страшилища со всего света стеклись сюда пугать нас». Даже опытный капитан Крузенштерн, неоднократно плававший по многим морям и океанам, позднее заметит в мемуарах: «Корабль накренило столько, что я никогда того прежде на других кораблях не видывал…»


Но экспедиция с честью выдержала страшный шторм. Как вспоминал плывший на «Неве» приказчик Российско-Американской компании Николай Коробицын: «По первому же случаю бытности моей в море при столь жестоком ветре, искусство в мореплавании командующего и офицеров, равно проворство и неутомимость наших матросов, мне тогда казалось удивительным…»



«Ни капли без моего позволения…»


Жестокий шторм разлучил оба корабля экспедиции, но опытные капитаны Крузенштерн и Лисянский на такой случай заранее согласовали места встреч. «Нева» и «Надежда» вновь соединились у юго-западной оконечности Англии, в гавани небольшого порта Фалмут. «Нева» Лисянского пришла сюда 26 сентября 1803 года. «На третий день нашего прибытия в гавань, — вспоминал Лисянский, — пришёл туда и корабль «Надежда». Во время бури он потерпел гораздо более, нежели «Нева», на нём оказалась течь вокруг бортов. Впрочем, я весьма радовался, что Крузенштерн нашёл своих матросов такими же искусными и расторопными, какими были наши. Следовательно, нам ничего более не оставалось желать, как только обыкновенного счастья мореплавателей для совершения своего предприятия».


Потратив ещё неделю на устранение течи в бортах «Надежды», экспедиция 5 октября 1803 года покинула Англию, на всех парусах устремившись в открытые воды Атлантики. Европейский берег скрылся из виду в 9 часов вечера того дня — вновь увидеть Европу участники экспедиции смогут только через 33 месяца.


Этот момент расставания ярко отметил в мемуарах капитан Крузенштерн, прервав сухое и деловое повествование трогательной лирикой: «В то мгновение овладели мною чувствования, угнетавшие чрезмерно бодрость моего духа. Невозможно было для меня помыслить без сердечного сокрушения о любимой жене, нежная любовь коей была источником её тогдашней скорби. Одна только лестная надежда, что важное предприятие совершено будет щастливо, что я некоторым образом участвовать буду в распространении славы моего Отечества, и мысль о возжеланном будущем свидании с милою моему сердцу, ободряли сокрушенной дух мой, подавали крепость и восстановляли душевное мое спокойствие».


"

Прокрутите Вниз


Кораблям экспедиции предстояло полностью пересечь Атлантический океан с севера на юг, чтобы, обогнув Америку, выйти на тихоокеанские просторы. Осенняя Атлантика встретила русских моряков небывалой влажностью. По приказу опытного Крузенштерна, чтобы поддерживать чистоту, но не разводить сырость, жилые трюмы «Надежды» и «Невы» не мыли водой, а обрызгивали и протирали горячим уксусом.


Корабли на всех парусах шли к Канарским островам, несколько суток русские моряки наблюдали небывалое для них явление — ночное свечение моря. На широте Гибралтара, очень далеко от любых берегов, африканским ветром на корабли занесло стайку маленьких неизвестных русским морякам птичек, на которых тут же устроили охоту корабельные коты.


10 октября 1803 года заметили нечто, ещё более удивительное. «В 8 часов вечера увидели мы воздушное явление необыкновенного рода, — вспоминал Крузенштерн, — огненный шар явился с таким блеском, что весь корабль освещён был с полминуты… Обилие огненной материи произвело такую полосу, которая следуя в ту же сторону, видна была целой час ещё после». Вероятно, русские моряки наблюдали падающий в воды Атлантики крупный метеорит.


В открытом океане Крузенштерн установил жёсткие нормы потребления пресной воды. «Каждый на корабле мог пить, сколько хотел, — вспоминал капитан, — но на другое употребление не смел никто взять ни капли без моего позволения».



«Всё дорого, кроме виноградного вина…»


В походе матросам полагался ежедневно фунт (чуть более 400 грамм) мяса, столько же сухарей и чарка водки. На обед и ужин давали по одному блюду — либо щи из квашеной капусты со свежим мясом или солониной, либо каша. Из запаса еловых шишек варили «пиво», которое должно было предохранить матросов от цинги.


Это заболевание, вызываемое отсутствием витаминов, тогда было самым опасным в долгих плаваниях вдали от берегов. Порою в многомесячных экспедициях от цинги умирало до половины экипажей — в ту эпоху считалось, что болезнь вызывает сам морской воздух. Но Крузенштерн и Лисянский, благодаря опыту и тщательной подготовке, даже не зная ничего о витаминах, сумели уберечь своих матросов от цинги.


За две недели русские корабли прошли от Англии до Канарских островов, в среднем за сутки преодолевая 180 километров, что тогда считалось большой скоростью. «Нева» и «Надежда» бросили якоря в гавани острова Тенерифе 20 октября 1803 года. Здесь экспедиция, запасая воду и свежие продукты, провела неделю. «Плоды и зелень изобильны, — записал в дневнике рачительный Лисянский, — однако всё дорого, кроме виноградного вина…»


"

Прокрутите Вниз


Пресную воду для кораблей тоже покупали за деньги. Каждая наполненная бочка для «Невы» и «Надежды» обошлась по 1 рублю 39 копеек серебром — внушительная цена, учитывая, что ежемесячное жалование рядового матроса российского флота тогда составляло всего 10 рублей. Зато от губернатора Тенерифе наши моряки получили в подарок мумию одного из древних обитателей острова. Как ни покажется странным современному человеку, но в ту эпоху сбор разных диковинок был столь же важной задачей любой дальней экспедиции, как и научные исследования.


Считающиеся сегодня туристическим раем Канарские острова Ивану Крузенштерну явно не понравились. «Всеобщая бедность народа, в высочайшем степени разврат женского пола и толпы тучных монахов…» — так описал он архипелаг. Вероятно, здесь сказалась тоска романтически настроенного капитана по любимой супруге. Но, что важнее, именно Канары стали местом первой крупной ссоры, отравившей всё дальнейшее путешествие, — посреди Атлантики капитан Крузенштерн и посол Резанов, наконец, попытались выяснить, кто же из них главный руководитель экспедиции.



Привет от столичной бюрократии


Проблема заключалась в том, что экспедиция состояла не только из двух маленьких кораблей — её совершали две очень разные «команды». Первую, начиная от капитана второго корабля Юрия Лисянского и заканчивая последним матросом, тщательно подбирал сам Крузенштерн. Эта команда профессиональных моряков была спаяна как идеей небывалого ранее в истории России плавания, так и жёсткой военной дисциплиной, самим духом военного флота. Но рядом, в тесных общих каютах, плыла и вторая группа людей со своей отдельной иерархией — свита первого российского посла в Японию и приказчики Российско-Американской компании, во главе с Николаем Петровичем Резановым, совмещавшим функции императорского посла и главы «Русской Америки».


Задумав первое плавание на Дальний Восток, в столичном Петербурге решили сделать всё и сразу — проложить морскую дорогу до Камчатки, снабдить самые дальние владения России припасами, активизировать освоение Аляски и Сахалина, а заодно «открыть» для российской торговли и дипломатии загадочную Японию… В итоге столичные бюрократы сами не заметили, как назначили экспедиции сразу двух руководителей.


Полученная Крузенштерном накануне плавания инструкция гласила, что оба корабля «силою сей инструкции вверяемы под непосредственное Ваше начальство, как главному командиру». Далее инструкция предписывала Крузенштерну «принять на представляемой Вам корабль назначенную Его Императорским Величеством к Японскому Двору посольскую Миссию». Кругосветную экспедицию к Камчатке капитан Крузенштерн не без оснований считал своим личным детищем, а эти строки инструкции понимал по-военному прямо — он главный «начальник» в плавании, а посол Резанов будет командовать на Аляске и в ходе дипломатической миссии к японцам.


"

Прокрутите Вниз


Но у Николая Резанова имелись свои инструкции, а главное имелся собственноручно подписанный царём короткий «рескрипт», как тогда именовали личный приказ императора: «Избрав вас на подвиг, пользу Отечеству обещающий, как со стороны японской торговли, так и в рассуждении образования Американского края, в котором Вам вверяется участь тамошних жителей, поручил я канцлеру вручить Вам грамоту от меня к японскому императору, а министру коммерции по обоим предметам снабдить Вас надлежащими инструкциями…»


Имея личный царский «рескрипт» и столь амбициозные задачи, Резанов искренне считал себя главным. Тем более, что инструкция от министра коммерции в частности предписывала: «Предоставляя флота капитан-лейтенантам Крузенштерну и Лисянскому во всё время вояжа вашего командование судами и морскими служителями яко частию, от собственного их искусства зависящею, и поручая начальствование из них первому, имеете Вы с Вашей стороны обще с г-ном Крузенштерном долгом наблюдать, чтоб вход в порты был не иначе, как по совершенной необходимости, и стараться, чтоб всё споспешествовало сколько к должному сохранению екипажа, столько и к скорейшему достижению цели, вам предназначенной».


Одним словом, составленные в Петербурге инструкции грешили двусмысленностью, по сути назначая экспедиции сразу двух руководителей и не давая чёткого указания, кто же из них бесспорно главный. Пока плавание только готовилось, это не вызывало явных споров, но многомесячный непростой поход в открытом море обострил проблему и заставил её вырваться наружу открытым конфликтом на маленькой палубе.



«Капитаны под командой камергера…»


На небольшом кораблике «Надежда», длиною всего 34 метра 20 сантиметров, и так забитом до упора предназначенными Дальнему Востоку припасами, размещались 58 членов экипажа, включая капитана Крузенштерна, и 23 участника посольства, в том числе глава «Русской Америки» Резанов. Даже просто совместная жизнь восьми десятков разных людей в столь стеснённых условиях была бы нелёгкой, а здесь приходилось жить и непрерывно работать посреди открытого, часто бурного и постоянно опасного моря… В наши дни существует такое научное понятие, как «психологическая совместимость экипажа», над которой работают практики и бьются психологи — по описанным выше причинам на борту «Надежды» с психологической совместимостью оказалось совсем не гладко.


Проблемы накапливались первые два месяца плавания. Капитан Крузенштерн, понимавший всю сложность кругосветного «вояжа» на маленьком парусном корабле, изначально был не слишком доволен тем, что ради припасов на Камчатку и посольства в Японию, приходилось жертвовать запасом корабельных снастей и тратить драгоценное время на стоянках в портах. Корабли тогда не имели двигателей, которые можно запустить в любой момент, и полностью зависели от погоды – любое промедление в гавани грозило «потерей ветра». Резанов же, как посол русского царя, считал своим долгом во время всех стоянок общаться с местным начальством, и порою возникавшие из-за этого задержки не могли не раздражать капитана.


В свою очередь педантичный, прямолинейный и излишне серьёзный Крузенштерн явно начал тяготить опытного царедворца и ловкого коммерсанта Резанова. Мелкие проблемы копились на фоне главной – оба понимали, что каждый из них искренне считает себя в экспедиции главным. До стоянки на Тенерифе, стараясь не давать волю чувствам, каждый пытался навязать своё первенство по факту, без открытого конфликта, сохраняя внешнюю корректность. Но на третий месяц плавания нервы не выдержали…


"

Прокрутите Вниз


Первое открытое выяснение отношений случилось накануне отплытия из гавани Тенерифе, в ночь на 27 октября 1803 года. Николай Резанов пытался подчинить Ивана Крузенштерна «рескриптом» с личной подписью императора. На маленьком корабле было невозможно сохранить размолвку в секрете от команды и пассажиров. Плывший на «Надежде» мичман Ермолай Левенштерн тут же записал в дневнике: «Резанов секретно показал Крузенштерну указ императора, по которому он, Резанов, назван начальником экспедиции. И очень он этим чванился…»


Крузенштерн возражал: «Захотят ли капитаны находиться под командой камергера?..» Николай Резанов перед отправлением кругосветной экспедиции, действительно, получил титул камергера — один из высших придворных чинов ему присвоили для солидности будущего посольства к японскому монарху. В Российской империи чин камергера соответствовал генерал-майору армии или контр-адмиралу флота. Но это был именно гражданский чин, а корабли экспедиции, что было особо оговорено в инструкциях Крузенштерна, шли под военным флагом. В сословных и корпоративных понятиях того времени военные не могли подчиняться штатским — видеть «капитанов под командой камергера» было бы настоящим оскорблением для морских офицеров.


Первое открытое выяснение отношений не привело к результатам. Стороны остались при своих — каждый был уверен, что он самый главный. Лишь чисто морские вопросы разумно договорились оставить исключительно в ведении Крузенштерна. Как позднее вспоминал о том скандале плывший на «Надежде» лейтенант Макар Ратманов: «Наш капитан с послом имел крупный разговор, в разсуждение требования второго, что он начальствует всем. Но посол согласился, что он не морской офицер, и сею частию командовать не может…»


Однако и это хрупкое согласие завершилось почти оскорблением, когда камергер Резанов высокомерно бросил капитану Крузенштерну: «Вам остаётся командовать над парусами и ничего больше».



«Переходя равноденственную линию или екватор…»


В полдень 27 октября 1803 года экспедиция со скандалом на борту покинула Канарские острова и устремилась на юг, к экватору. На кораблях разгорались страсти, а вокруг раскинулся безбрежный тропический океан.


Несколько недель бушевала характерная для этих широт погода — неожиданные шквалы под раскаты грома и молнии чередовались тёплыми тропическими дождями. «Мы почти ничего подле себя не видели, — вспоминал позднее капитан «Невы» Юрий Лисянский, — кроме тропической птички и нескольких дельфинов. Последние, подобно морским разбойникам, немилосердно гоняли бедную летучую рыбу, которая, не зная, куда укрыться от неприятеля, то погружалась в воду, то выпрыгивала на воздух. Одна из них взлетела к нам на корабль…»


Матросы ежедневно ловили океанскую живность, чтобы свежей пищей разнообразить скудный паёк. Рыбу отваривали особым образом, положив ей в брюхо серебряный рубль — по морскому поверью, если он чернел, то есть такой улов было нельзя. Запивали тропическую рыбу виноградной «мальвазией» либо смесью водки с лимонным соком, благо много вина и цитрусов закупили на Канарских островах.


"

Прокрутите Вниз


Тем временем приближалось поистине историческое событие — первый раз в истории России наши корабли пересекали экватор. Случилось это 26 ноября 1803 года в 10 часов 30 минут утра. «Нева» и «Надежда» сблизились, и обе команды кричали друг другу «Ура!», а затем корабли дали салют холостыми выстрелами из пушек.


На борту «Надежды» пересечение экватора впервые в русском флоте отметили с участием «морского бога Нептуна». Как вспоминал капитан Крузенштерн: «Матроз Иван Курганов, имевший отменные способности и дар слова, быв украшен трезубцем, играл свою ролю в самом деле так хорошо, как будто бы он был уже старым, посвящённым служителем морского бога, и приветствовал Россиян с первым прибытием в южные Нептуновы области с достаточным приличием».


Не остался в стороне от праздника и камергер Резанов, приказав выдать из казны Российско-Американской компании по испанскому серебряному пиастру каждому рядовому матросу на обоих кораблях. Плывший на «Неве» приказчик Российско-Американской компании Николай Коробицын, вспоминая невероятные слухи о том, что вода на экваторе якобы кипит от жары, записал тогда в дневнике: «Мы, переходя равноденственную линию или екватор, не чувствовали чрезвычайнаго и несноснаго на оном жа̀ру и в разсуждении воздуха не приметили в людях какой-либо перемены в здоровье… А матрозы всей командой крычали ура».



«Я должен щесть себя Командиром…»


11 декабря 1803 года, после полутора месяцев в открытом океане, экспедиция приближалась к южным берегам Бразилии. Материк был ещё не виден, но на корабли ветром с континента занесло целую тучу разноцветных тропических бабочек. И под порхание этих живых цветов на «Неве» разразился новый виток скандала.


Неожиданно команда узнала, что полтора месяца назад с острова Тенерифе камергер Резанов отправил в Петербург письмо с жалобой на капитана Крузенштерна. Об этом рассказал один из «кавалеров посольства» — состоящий в свите Резанова поручик гвардии Фёдор Толстой.


В высшем свете Российской империи 20-летний граф Толстой был знаменит, по словам современников, как «человек эксцентрический» — хулиган и дуэлянт. Влиятельные родственники записали юного графа чиновником посольства в Японию, чтобы молодой повеса, удалившись на несколько лет из Петербурга, мог избежать наказания за дуэль. Толстой летом 1803 года, действительно, стрелялся с командиром своего батальона, полковником Дризеном. Причина дуэли была весьма необычной — Дризен накричал на Толстого за то, что тот… летал на воздушном шаре. Полковник счёл это хулиганством, позорящим гвардию. Кстати, то был самый первый в России полёт воздушного шара — его совершил французский изобретатель Жак Гарнерен. «Эксцентрический» Фёдор Толстой, был единственным, кто не испугался вместе с французом взлететь в небо. Так по итогам первого полёта граф Толстой оказался и в первой русской экспедиции вокруг света.


Юный аристократ счёл плавание очередным приключением и развлекался как мог. Например, активно спаивал корабельного священника. Когда тот в ходе очередной попойки уснул, граф Толстой прихватил из посольской каюты печать и свечным воском припечатал бороду уснувшего к столу. Разбуженный Толстым священник долго не решался освободить бороду – забавлявшийся «кавалер посольства» уверял наивного собутыльника, что самовольно ломать восковой оттиск «царской» печати будет страшным государственным преступлением… Конфликт Резанова и Крузенштерна граф Толстой тоже счёл интересной забавой в ходе долгого, порою монотонного плавания. Едва узнав об отправленной в Петербург жалобе, он тут же подбросил дров в огонь развлекавшей его ссоры.


Морские офицеры восприняли жалобу на их капитана, как предательство и подлость. Лейтенант Макар Ратманов вечером 11 декабря 1803 года записал в дневнике: «Господин посол открылся Толстому, что он на капитана из Тенерифа жаловался Государю. Толстой не мог удержать сего мерзкого поступка в тайне. Тотчас предостерёг и сказал всё капитану. После этого случая все благородные люди к его превосходительству послу ещё более имеют пренебрежение».


"

Прокрутите Вниз


Мичман Ермолай Левенштерн вообще обозвал посла в Японию «японскими подлецом» — к счастью, не в лицо, а то было б не избежать дуэли посреди океана, а в личном дневнике. «Многие из нас, — записал в тот день возмущённый мичман, — просили капитана Крузенштерна предать дело гласности и потребовать от японского подлеца в письменном виде всё то, на что он тайно претендует».


Масла в огонь подлил и сам Резанов, попытавшись за спиной Крузенштерна склонить офицеров корабля на свою сторону. При подходе к Бразилии посол явился в каюту лейтенанта Ратманова, второго по старшинству на «Надежде» после капитана, и показал лейтенанту царский «рескрипт». Посол расcчитывал, что вид личной подписи императора окажет нужное воздействие на морского офицера в скромном чине.


Однако, опытный камергер не учёл морскую специфику. Ратманов не только с юности был приятелем Крузенштерна, они вместе учились в кадетском корпусе, но, что важнее — посреди океана свой капитан для моряка значит куда больше самого могущественного, но далёкого царя… Лейтенант Ратманов сторону посла не принял, а в дневнике записал про «многие изгибы чёрной души камергера».


Жалоба в Петербург и попытки Резанова подчинить себе команду корабля, естественно, вызвали взрыв бешенства у капитана Крузенштерна. Правда, выражалось это бешенство мореплавателя внешне очень спокойно — капитан просто перестал разговаривать с камергером. Оба руководителя кругосветной экспедиции, находясь на маленьком судне буквально на расстоянии вытянутой руки, начали общаться письменно.


Иван Крузеншерн в те дни пишет Николаю Резанову так, что за нарочито изысканной вежливостью проступает всё кипение страстей: «...я признаю в лице Вашем Особу Уполномоченную от Его Императорскаго Величества, как для Посольства так и для разных распоряжений в Восточных Краях России; касательно же до морской части, которая состоит в командовании судами с их офицерами и экипажем, тако же пути, ведущаго к благополучному исполнению прожектированнаго мною вояжа, по словам Самого Императора и по инструкциям мне данным по Высочайшему соизволению от Главнаго Правления Американской Компании, я должен щесть себя Командиром…»


Так заканчивался 1803 год — экспедиция «Надежды» и «Невы» уже пятый месяц в пути, позади бо̀льшая часть Атлантики. Но впереди ещё полгода до Камчатки и страшный, неизведанный путь через весь Тихий океан на двух судёнышках, под парусами которых зреет открытый бунт.



Продолжение следует...