"

Прокрутите Вниз


Метеостанция «Усть-Чаркы» находится в Заполярье, до ближайшего поселения двести километров, но дороги нет — только зимник или бурная река Адыча. Когда-то жизнь на этой метеостанции скрашивал небольшой посёлок золотодобытчиков, но вот уже несколько лет как от него остались лишь руины, а семья потомственных метеорологов вынуждена жить в изоляции.


Корреспондент DV Филиппо Валоти-Алебарди забрался на удалённую полярную метеостанцию и узнал, каково это жить там, где сигнал рации не пробивается сквозь северное сияние, где река заменяет дорогу, а самый частый гость — бурый медведь.



Старенький «Урал» движется сквозь ржавые скелеты складских зданий, за трясущимися двойными стёклами виднеются полуразрушенные двухэтажки с зияющими дырами в стенах и остатками внутренней отделки, торчащей наружу. Резиновый коврик поблёскивает запекшейся кровью, кабину нещадно качает на кочках и мне приходится осторожно переставлять ноги, чтобы не наступить на белёсое тело куропатки. Сквозь лобовое стекло рассматриваю дорогу — вокруг ржавые бочки и полусгнившие останки старых машин, на зелёном деревянном здании надпись большими белыми буквами: «Учиться, учиться и учиться».


Перед спуском на реку «Урал» замедляется, водитель Юра вглядывается в ярко-белый снег. Колея в этой стороне реки еле проглядывается, редкие старательские машины обычно сворачивают направо, в сторону Усть-Неры, мы же движемся к Батагаю. Старатель Денис аккуратно придерживает дуло двустволки и улыбается яркому солнцу, по его словам от посёлка-призрака до метеостанции всего двадцать пять километров.


На «Усть-Чаркы» живёт четыре человека и большую часть года они проводят здесь в изоляции. До ближайшей цивилизации, посёлка Батагай, летом можно добраться на моторке, по опасной горной реке, а зимой по ледяному зимнику — порядка двухсот километров или полдня езды по совершенно глухим и безлюдным местам, сквозь наледи, пустоты и снежные перемёты. Таких удалённых таёжных станций в России десятки, но «Усть-Чаркы» особенная, все её сотрудники — одна семья.


Екатерине Гончарук 65, она встречает меня в тёплой фланелевой кофте, сверкает золотым зубом и принимается активно рассказывать про непростые условия жизни


Больше всего её беспокоят дрова, их нужно много, зимой печки приходится топить каждые четыре часа, ведь температура тут опускается за минус пятьдесят и мороз держится довольно долго. Заглушить её громкий голос может лишь рокот «Бурана» и радостный лай собак, встречающих хозяина. Это вернулся Олег, её муж. «Нынче снега много, только на снегоходе и проедешь», — комментирует она.


У Олега кривой палец, будто от плохо сросшегося перелома, и крепкое рукопожатие, загорелая кожа и широкая улыбка. Он охотник, рыбак и специалист-гидролог. Каждый день он должен обходить гидрологические посты на реке, делать замеры толщины льда и снежного покрова. А ещё он ставит сети, петли, проверяет, не попался ли в них кто, и ведёт хозяйство. Когда-то он был тут начальником, но в 2007-м они с женой уехали на пенсию в Новосибирск, оставив станцию сыну Богдану и его жене Ирине. Пенсия, правда, оказалась недолгой. Олегу с Екатериной не смогли найти замены, а вдвоём вести хозяйство оказалось слишком тяжело. К тому же в 2008-м Адыча затопила берега и Богдану потребовалась срочная помощь. Север так просто не отпускает.


Метеостанция — это несколько деревянных строений, разбросанных прямо на берегу реки. Тут есть большой дом со спутниковой антенной, несколько сарайчиков разного назначения, служебное помещение и метеоплощадка, УАЗик «буханка», моторная лодка с плоским дном, три большие пушистые собаки и несколько бочек из-под машинного масла.


Снегоход «Буран» — главный зимний транспорт жителей метеостанции


Служебное помещение станции украшено пластиковой синей табличкой с золотистым буквами, на секунду можно отвлечься и представить, что ты не в глухой тайге, а где-нибудь в городе, перед зданием школы, поликлиники или управы. Внутри домика тепло, но тесно: печка делит уголок с грамотами, а флаг «Единой России» с сушеной рыбой, свисающей с натянутых веревок, рабочие столы расположены у небольшого окна, там посветлее и легче разглядеть десятки мелких табличек, аккуратно исписанных вручную.


Пи-Пи-Пи-Пи-Пи-пиии-пиии-пи-пи-пииии-пи. Пауза. Пи-пии-пии-пи-пииии-пии-пии-пиииип-пии-пи-пи-пип. Екатерина немного удивляется. «Говорят, на какой-то станции уже плюс два», — говорит она. Пи-пи-пи-пииип-пии-пи-пи-пи-пи-пииип-пииип-пи-пи. Пальцы Екатерины быстро стучат по небольшой чёрной рукоятке. «Сегодня Валера», — констатирует она. Пии-пии-пи-пи-пи-пиии-пип-пииип-пи-пи-пи-пииип-пии-пии-пи-пии-пи-пииии. Пауза. Пииип-пи-пи-пи-пиии-пи-пи-пи-пиип-пи-пи-пииип-пи-пи. «Вот и всё, он передал, что принял», — говорит Екатерина, вставая из-за письменного стола.



Каждые три часа, семь дней в неделю, триста шестьдесят пять дней в году кто-то из сотрудников метеостанции садится за этот стол и передаёт показатели барометров, термометров и анемометров. Раньше ещё был специальный прибор для измерения облачности, но он сломался и вот уже несколько лет её определяют визуально, на глаз. На метеостанции есть и штатная рация с микрофоном, но чужой голос здесь звучит редко. «Сигнал проходит не всегда. Когда полярное сияние нас совсем не слышно», — объясняет Екатерина. Большая часть её жизни прошла под ритмичное пикание азбуки Морзе, на этой станции она с 1985 года. 


***


Когда-то жить здесь было проще. Посёлок-призрак Лазо в двадцати пяти километрах от станции насчитывал порядка двух тысяч жителей, его инфраструктура была довольно развитой и включала всё необходимое: почту, магазины, аэропорт, школу, в которую ходили дети Екатерины и Олега. Недалеко была автобаза и зимой, когда вовсю работал зимник, до Лазо можно было в любой день добраться на попутке.


Летом приходилось добираться на моторке или пешком. Река здесь опасная, с сильным течением и порогами. Олег рассказывает, что каждый год на Лазо кто-то тонул, поэтому до сих пор около посёлка можно увидеть несколько больших камней, поставленных в память об утопленниках. А однажды эта участь постигла и двух работников метеостанции: «С посёлка ехали, а что там случилось непонятно. Лодку спустя какое-то время нашли без мотора, без ничего, тел не было», — говорит Олег.


С исчезновением посёлка в конце девяностых жизнь на метеостанции стала более замкнутой, но всё ещё работал зимник и с декабря по апрель это место оживало. Ездили машины с Якутска и Батагая, рядом был домик дорожных служащих. Знакомым водителям можно было отдать пачку писем, адресованных друзьям и родственникам, заказать какие-нибудь продукты или хотя бы поболтать. Дома расположены очень близко к берегу и многие останавливались у метеорологов: то воды попросить, то про дорогу узнать, то просто отдохнуть. Но домик дорожников опустел ещё в начале двухтысячных, а объёмы зимника постепенно уменьшались. В прошлом году он и вовсе стал последним. Пришлось этой зимой Богдану лично пробивать дорогу до Батагая, благо он недавно приобрёл небольшой грузовик-вездеход.


Каждый день в любую погоду Екатерина идёт проверять термометры и барометры своей метеостанции


Якутское управление гидрометеорологической службы снабжает станцию топливом, продуктами питания и дровами для отопления служебного помещения, оплачивает вертолёт в случае болезни и помогает добраться до станции, когда билеты на внутрирегиональные рейсы неожиданно дорожают, — всё остальное на плечах самих работников.


Быт — одна из самых сложных частей работы, Екатерина вспоминает, что когда-то даже техники своей не было и приходилось тот же лёд, воду или дрова возить вручную, на тачках. Потом накопили денег на мопед, потом на машину, грузовик, а в прошлом году даже установили спутниковый интернет. Богдан тогда поехал в Батагай за новым карабином и решил сделать подарок жене. Теперь на отдалённой станции есть даже Skype и WhatsApp. Передавать погоду можно и через них, но за свой счёт и это выходит очень дорого.


Олегу нравится работать морзянкой, он гордится тем, что он потомственный радист и что сын продолжает его дело. «У нас получается династия радистов, мы как начали в 1947 году работать, так и продолжаем по сей день. Ни дня перерыва», — говорит он. Его жена в этом плане чуть сдержанней, она жалеет, что Богдан не смог покинуть тайгу. С детства они с Олегом пытались оградить своих детей от такой жизни, уговаривали поехать учиться в город. Дочь согласилась, а Богдан так и остался. Сейчас ему уже 41 год, а его стаж насчитывает больше двадцати лет, в городе он и не жил никогда, лишь приезжает туда в отпуск. «Надо было ему в Якутск ехать после армии, тогда бы он ещё прижился в городе», — с сожалением произносит Екатерина. «Он парень, а тут охота, рыбалка. Это у него уже в крови. Ему, как и мне, тяжело на материке», — отвечает Олег.



Перед тем как пойти пить чай, мне показывают территорию. Метеоплощадку, утопающую в белом, и несколько небольших строений — сарай с дровами, с дизельным генератором, летнюю кухню. Проходим перед пожелтевшим чучелом большого коршуна, хищник изящно застыл в своём последнем полёте будто вот-вот схватит кого-то в свои когтистые лапы. «Он у нас рыбу воровал», — отзывается Екатерина. Неподалёку от него медвежья голова. Рычащая морда с пожелтевшими зубами и глазами-бусинками украшает деревянную табличку и небольшую надпись «САХА». Екатерина не помнит, откуда он. То ли это тот медведь, что воровал их запасы из ледника, то ли тот, что как-то околачивался у них на крыльце.


Богдана с Ириной нет — как оказалось, они уехали в отпуск буквально за пару дней до нашего приезда. Впереди их ждёт Якутск, а потом и Новосибирск, где с бабушкой живёт сын Матвей. Мальчику пять лет. Как и Богдан, он всё детство провёл тут, в тайге, а сейчас готовится к новой жизни и к школе. Говорят, уже сейчас он мечтает вернуться опять на Север, в тайгу.


В помещении, куда нас пригласили есть, тесновато, втроём мы еле усаживаемся за маленьким столом. Рядом раковина, в которой валяются огромные свежие рыбины, перед нами местные деликатесы: порезанные мелкими кусочками оленьи языки, жёлтое, будто слегка подтаявшее медвежье сало и неровной формы розоватые палочки. 


«Мозги!» — с ударением на «о» произносит Екатерина, и добавляет: «Вон, Дениска кушал — живой». Олег улыбается нашей нерешительности: «Это костный мозг оленя, чисто сырой. Мы кость разбиваем и вытаскиваем такую вот колбасочку. Но самое вкусное, когда он свежий, ещё тёплый. Только-только оленя убьёшь и сразу ешь. Сытно, на морозе, знаешь, как хорошо?».


Шкуру убитого им медведя Олег надел, чтобы в шутку напугать собак


Олег может рассказывать про охоту и рыбалку бесконечно много — как кого убили, как от кого убегали. Жизнь на метеостанции не обходится без постоянного контакта с дикими животными, а весной и летом медведи захаживают сюда куда чаще людей. «Единственное, что помню — зубы жёлтые. Ну, думаю, всё — приехали! Я давай бежать, а он за мной. Переломил ружьё, но и зарядить-то его нечем, только дробь осталась. А лес ещё такой, кругом только сушняк, медведь как хлестанёт лапой — только успевай увернуться. Гонял меня так, гонял, а потом всё, затих. Смотрю, а там кишки уже в разные стороны. Раненый, гонял меня серьёзно», — рассказывает Олег.


Быт на метеостанции рутинный. Каждый день одни и те же показатели, одни и те же действия, проторённые тропинки, задачи. Каждые три часа передать показания, заготовить дров, принести воды или льда, затопить печки, поставить сети, проверить сети, расставить петли, проверить петли. «Как робот», — отзывается Олег. Спасает лишь хобби. Кто-то вышивает, кто-то читает, кто-то делает ножи или чучела животных. Богдан, с которым мы потом свяжемся по скайпу, расскажет, что он очень любит выезжать на двести-триста километров вглубь тайги, уходить туда, где кругом лишь лес и звери, в места, где людей не бывало уже очень давно.


Екатерина твёрдо убеждена, что с них уже хватит, что они с Олегом уже отработали своё и пора возвращаться в цивилизацию: «Раньше дети были, нужно было заниматься, то сюда, то туда, всё как-то само шло. А потом как-то всё закончилось, и стало замечаться всё. Ещё темнота эта три месяца в году стала угнетать. Хватит уже». Олег тихо соглашается, повторяя про себя, что дескать, да, хватит, но Богдана жалко, а новые сотрудники здесь надолго не задерживаются.



«Иногда люди приезжают, говорят: «Я бы тут жил, я могу жить без людей». А нет, не смогли бы. Без людей могут жить только, когда привыкнут. Знаю по себе. Мы сюда приехали, когда тут был посёлок рядом, был зимник и зимовье (зимние домики рыбаков или охотников — Ф. В.-А.), с нами были и дети, и все на свете, но даже так приходилось тяжело», — говорит Екатерина. Они с Олегом повидали много молодых специалистов, некоторые даже семьями приезжали, но никто больше трёх лет не выдерживал. «Денег тут нет особенно, оклады на метео были всегда маленькие, так что кто приезжает за деньгами, быстро разочаровываются. Бывает кто-то приезжает и за романтикой, но какая она тут, эта романтика, я и не знаю», — выдыхает она.


Позже Богдан с Ирой расскажут мне, что всё дело в отношениях, в них кроется секрет выживания на отдалённой таежной метеостанции. Что Север либо сближает, либо разъединяет, что были и такие пары, которые буквально после месяца жизни в тайге делили дом занавеской, а как только устанавливалась зимняя дорога, уезжали восвояси. «Многие начинают копаться в себе или в партнёре», — скажет мне Ирина.


Правда, были и те, кто проживал друг с другом по пятнадцать лет в таких же удалённых, уединённых условиях, а по приезду в город расходились и разводились. По скайпу я спрошу у Богдана с Ириной, не боятся ли они того, что жизнь в городе может разрушить их отношения, которые длятся вот уже тринадцать лет. «Конечно, может», — ответят они мне. Город для них — неизвестность, они не знают, что от него ждать, вот уже много лет они приезжают туда, лишь чтобы отдохнуть, и прекрасно осознают, что их профессия там не будет востребована, что придётся не просто менять свои привычки, но фактически учиться жить заново.


С нами тепло прощаются, старатели обещают привезти в следующий раз сала, обычного, свиного, Олег обещает шкуру полярного волка, если вдруг те снова появятся в этих краях. Все смеются на прощание, а Олег ещё долго стоит и машет вслед, широко улыбаясь то ли нам, то ли огромному якутскому солнцу. Мы потихоньку выезжаем на еле заметную колею посреди реки. Слева в нескольких часах езды Батагай, справа, в паре суток дороги Усть-Нера, а посредине мы, пробиваемся по еле заметной снежной колее и едва не вязнем даже на нашем смелом вездеходе, подготовленном к службе в самых удалённых и труднодоступных уголках некогда существовавшего Советского Союза.