"

Прокрутите Вниз


«На карте отмечено, что тут никто не живёт, но мы как раз здесь находимся», — говорит коневод Сергей Лукин. Он ходит в звериных шкурах, ест живое мясо и ведёт летоисчисление снегами. Большую часть года Сергей кочует в невыносимых условиях арктической тундры, останавливаясь в охотничьих домиках, где нет ни связи, ни электричества. Мороз достигает 65 градусов, и обычный человек здесь не выживет. У Сергея есть жена Сардаана и четверо детей, но он видится с ними лишь пару раз в год, приезжая в село Саккырыр на праздник Ысыах.


Кажется, его невозможно понять — зверский холод, тяжёлый труд и тотальное одиночество: ведь за сотни километров ни души. А единственными собеседниками становятся духи. Однако съёмочной группе документального фильма «24 снега» удалось узнать Сергея ближе, чем кому бы то ни было. Постепенно главный герой раскрыл свою главную боль — некому продолжить его дело, когда его не станет.


Корреспондент DV Ольга Агеева встретилась с Сергеем Лукиным и режиссёром фильма Михаилом Барыниным



DV: Что возникло раньше: идея фильма или ваше знакомство?


Михаил: Есть такой якутский бизнесмен и путешественник Егор Макаров. Однажды он решил снять кино про якутскую лошадь. В республике своя киноиндустрия, но он хотел взгляд со стороны и нашёл меня через однокурсников во ВГИКе. Я ответил, что про одних лошадей мне снимать неинтересно, нужен человек — со своей уникальной судьбой и жизненной драмой. И тогда он вспомнил, что в одном из путешествий встретил Сергея.


Этот портрет Сергея стал визитной карточкой фильма «24 снега»


DV: Сергей, а как вы впустили киношников в свою уединённую жизнь?


Сергей: Я вообще был не в курсе, что про меня снимают фильм. Егор попросил отвезти ребят на лошадях до Тикси, и я согласился. Про кино в принципе не было речи.


Михаил: И я не знал, о чём инвестор договорился с Сергеем, — я-то приехал на съёмки. И вот мы работаем-работаем, и вдруг…


Сергей: Говорю: «Что вы меня снимаете?! Я звал, что ли, вас? Некогда мне с вами возиться».


Михаил: Эти слова и стали для меня ключевым позывным, что он тот самый герой фильма — человек дела, которому не до шоу. Я охочусь как раз за такими подвижниками. Как правило, они живут в недосягаемых, удалённых от цивилизации уголках, куда обычный человек не доберётся. Там сохранился традиционный уклад, поверья, их ещё не успела испортить цивилизация.


Справка

«24 снега» получил приз зрительских симпатий 38-го Московского международного кинофестиваля, представлял Россию на Берлинале 2017 в программе NATIVe и на крупнейшем экологическом кинофестивале в Вашингтоне.


Картина также была номинирована на национальные кинопремии «Золотой орёл» и «Ника», получила приз зрительских симпатий «Флаэртианы», приз жюри Байкальского кинофестиваля «Человек и природа» и стала лучшим документальным фильмом Якутского кинофестиваля.


DV: И как вам удалось завоёвывать доверие Сергея?


Михаил: Он очень долго сопротивлялся. Но мы напрашивались-напрашивались и начали помогать ему по хозяйству.


DV: Каково вам было работать?


Михаил: Нелегко. Слишком много тонкостей. Когда полгода живёшь с героем бок о бок, постигаешь их и понимаешь, что человеку необходимо, чтобы продолжать жить. Например, наши операторы участвовали в самой напряжённой сцене фильма забоя лошадей. У нас же вся команда состояла из якутских ребят, поэтому они были к этому абсолютно готовы, в отличие от меня. Всё это настолько оправдано и органично, что не возникало никаких ложных чувств и вопросов: «Зачем убивать лошадь?»



DV: Съёмки проходили в основном на открытом воздухе в условиях экстремально низких температур. Как вы подготовились?


Михаил: Я приехал из Москвы, прикупил флиску, термобельё, какие-то нанотехнологии на себя нацепил. Сергей на меня посмотрел и сказал, что в таком виде я недолго протяну. Одел меня в лисью шапку, торбаса, штаны, даже портянки дал.


DV: А к каким ухищрениям вам пришлось прибегать, чтобы спасти технику?


Михаил: Придумывали разные изобретения, чтобы продлить жизнь аккумуляторам: на морозе они садятся за пять минут. Операторы соединяли несколько в цепь и вешали на тело, чтобы согревать их. Камеры обтягивали шкурами. Их у нас всегда работало две, потому что были случаи, когда снимаем, а потом раз — ничего не записалось. Иногда редкие кадры сохранялись только на одной из камер.


Мало того, что холодно, ещё и полярная ночь — солнце не показывается из-за горизонта. В одиннадцать чуть за сопками засветилось, а в два — уже темно. Поэтому дома мы тщательно продумывали все действия: кто с какого ракурса снимает, и операторы сразу распределялись по точкам.


Вообще, мы находились в пространстве, где каждый момент уникален. Вышел вечером из дома, а перед тобой северной сияние. Мы не один раз пытались его заснять. Это очень сложно сделать технически — только запечатлев северное сияние серией фотографий на длинной выдержке. И чтобы снять 15 секунд, нужно работать 2,5 часа. И вот ты стоишь с камерой ночью в тайге в 50-градусный мороз. Аккумулятор сел — и всё заново.



DV: У вас бывали моменты отчаяния?


Михаил: Нет, все трудности компенсировало то, что мы находились рядом с таким человеком. От Сергея исходит просто бешеная энергетика. Он постоянно чем-то занят. Я даже не помню, чтобы он отдыхал: на бегу всё сделает и опять за работу. Увидеть его в каком-то отчаянии невозможно. И поэтому как-то самому совестно отчаиваться и на что-то жаловаться. У человека жизнь в сотни раз сложнее, а он бодр и весел. Разве можно тут вешать нос?


В Якутии Михаилу пришлось носить традиционную для этих мест и погоды одежду


DV: Расскажите, как был устроен ваш быт.


Михаил: Вдесятером мы жили в домике три на три метра. Я спал с Сергеем на одних нарах. Он вставал первый в 6 утра и всех будил. Бывало, просыпаемся, а Сергея уже нет. Потому что табун пропал, и ему уже не до съёмок.


Сергей: Лошадь сильно потеет, и если она целый день бегает, то шерсть покрывается льдом — животное может умереть от воспаления лёгких. Я весь день слежу за табуном: ничего не ем, не пью и поздно возвращаюсь. И так каждый день — в тайге нет выходных.


Михаил: Мы полностью зависели от Сергея: что он делал, то и мы. Например, садились обедать, и Сергей бросал часть еды в огонь — кормил духа огня, а я всегда забывал и сразу начинал есть. Он меня по рукам бил: «Чего не покормил духа?»


Сергей: Так мы просим у него помощи. Если вышли с базы в тайгу, оставляем для духов чай с оладьями. Если бутылка водки есть, обязательно надо капнуть — только тогда всё нормально пойдёт. По дороге с нашей базы большой человек похоронен — шаман. Он помогает. Я всегда разговариваю с ним, прошу, чтобы лошади были здоровы, машина в дороге не сломалась.



DV: И часто вы приезжаете в посёлок и видитесь с семьёй?


Сергей: Два раза в год. Приеду домой, дней десять побуду, возьму продукты и обратно. За лошадьми нужно смотреть всё время. Медведи давят одну-две каждый год. Если в центральных улусах дома держат лошадей, то мы на Севере кочуем. Летом — там, где лес, а зимой уходим на Север, где меньше кустарника и горы.


У меня четверо детей: старший сын и дочери, младшая в детский сад ходит. 21 сентября мне исполнится 55 лет. Отцу 85 лет будет тоже осенью. День рождения я никогда не отмечал, а в этом году хочу отметить — как-никак юбилей! Соберёмся с семьёй и друзьями в Саккырыре. Один раз надо попробовать.


DV: А во сколько лет вы ушли в тайгу?


Сергей: Со второго класса. Папин друг Семён Горохов меня всему научил. Он был мне как отец. Брат и сестра окончили институты, работают. Один я в тайгу ушёл. Сначала восемь лет работал оленеводом и вот уже 27 лет — коневодом.



DV: Вы совсем не бываете в городе?


Сергей: В 18 лет, когда призвали в армию, я впервые побывал в Якутске. Сейчас в город мы ездим только вынужденно, если серьёзное лечение нужно, например. Из нашей деревни до Якутска очень дорогие авиабилеты — 20 тысяч в один конец.



DV: Как менялась ваша жизнь в эти годы?


Сергей: В 90-х в нашем хозяйстве было 500 лошадей и шестеро коневодов. Кто умер, кто всё бросил и вернулся в посёлок. Я один остался и уже пять лет так работаю.


У меня 150 голов, чистокровные якутские лошади. Могут переплыть реку с ледяной водой — обычные сразу бы сдохли. Они полудикие, своенравные. Я 24 нетронутых лошади наездил. Столько раз сбрасывали меня, пинали, кусали, а я нарочно садился снова, пока не привыкнут.


Лошади чувствуют страх инстинктом. Хозяина слушают, а чужого близко не подпустят. Даже если я в другой одежде пришёл, фыркают, а потом мои руки узнают.



DV: К вам приезжают помощники?


Сергей: Раньше были, да ушли из-за зарплаты. Пять тысяч — потолок, больше не платят. Сейчас я наёмников держу. Из посёлка приезжают ребята, кому жеребят дам, кому кобылу — вот таким макаром расплачиваюсь. Они не хотят быть коневодами. Все хотят быть юристами да прокурорами. По нашим стопам мало кто пойдёт.


DV: А на что вы сами живёте?


Сергей: Своё мясо, конечно, кушаем. Лошади стоят больших денег. Одна наезженная не меньше 100 тысяч. Сено у нас вообще на вес золота — 8 тысяч за тонну. Я жеребёнка продаю и так добываю деньги на сено и овёс.



DV: Сын не захотел продолжить ваше дело?


Сергей: Я его с пяти лет брал с собой в тайгу. Но после школы он как изменился: отслужил в армии, женился и работает в посёлке учителем физкультуры. Это его выбор, я не могу его заставить. Если он своим умом к этому придёт — другое дело.


В этом году я должен выйти на пенсию по инвалидности II группы. Сначала порвал сухожилие: поймал оленя арканом, а он меня так дёрнул, что слышно было, как оно рвётся. Второй раз поднялся на гору на оленьей упряжке, а когда бросился вниз, ударился о дерево — звёзды перед глазами летали, как в мультфильмах. Шарфом растяжение перевязал и так 20 километров по тайге шёл.


В прошлом году опять беда случилась. На скачках меня придавила собственная лошадь. Она попала копытом в яму, оступилась, я упал, а она сверху. В ней же 600 килограмм, я чуть сознание не потерял, вздохнуть не мог. Олень-то лёгкий: если придавит, пнул его и всё. А лошадь убить может, не говорят же про машины «столько-то оленьих сил». Врачи сказали, что, если бы она на меня всем весом навалилась, я бы здесь сейчас не сидел.


Короче, живого места на мне нет. Но я до старости потяну, наверно. Преемника я обязательно найду, но сейчас нет такого человека, который после меня останется.



DV: Съёмки как-то изменили вашу жизнь?


Сергей: Как жил раньше, так и живу. Конечно, я благодарен, иначе бы работал там втихаря, и никто бы не знал, что я есть и живу в таких условиях. Уже как-то интереснее.


Ребята операторы научили меня пользоваться WhatsApp. Раньше у меня и телефона-то не было.


В столицу я приехал впервые. У вас мало солнца. Наверное, как в сказке, крокодил съел ваше солнце.


Справка

Арктическая зона занимает половину территории Якутии. Там живёт всего 7% населения республики — около 70 тысяч человек. 


DV: В Москве фильм собирает полные залы, что нетипично для документального кино. А как картину восприняли в Якутии?


Михаил: Был успешный прокат, большинство якутов посмотрели фильм. В социальных сетях я встречал только восторженные отзывы. Даже в Якутске уже мало кто верит, что остались такие люди, как Сергей. Их это очень сильно вдохновляет: оказывается, то, от чего они бежали, так красиво и уникально. Многие же уезжают из посёлков в город в надежде найти работу полегче, а вот такие люди, как Сергей, остаются и за всех них отдуваются, сохраняют последние крупицы самобытности. Взять ту же якутскую лошадь. Такой породы нет ни в одной другой точке мира, и если бы не было таких людей, как Сергей, то всё, не было бы уже якутской лошади.



DV: Как вы записали звукоряд и подобрали музыку к фильму?


Михаил: Наш звукорежиссёр проделал колоссальную работу. В тайге с нами не всегда был звукооператор. Он уже после съёмок съездил в Оймякон и записал звуки атмосферы: скрипы, как «говорят» олени, как шумят упряжки.


Я не хотел использовать только этническую музыку, потому что это кино для широкого зрителя. Тогда мы начали думать, какой современный жанр больше подходит к тому, что делает Сергей. Решили, что это такой жёсткий рок. Мы попытались его как-то скрестить с этнической музыкой. Для композитора Моисея Кобякова это был первый подобный опыт. А когда Сергей услышал саундтрек, сказал: «Примерно это звучит у меня в голове, когда я скачу на лошади».



DV: В каких ещё регионах вы бы хотели снимать?


Михаил: Если говорить про Россию, то мне очень интересны Чукотка, Камчатка, Курилы, Сибирь и Север. Для меня это всё не до конца открыто. Главное, чтобы были такие люди, как Сергей.


У нас сложилась отличная команда, гармоничный союз, и в итоге родилось что-то искреннее и честное. Сейчас возник новый замысел, тоже уникальный герой, но уже в другом регионе.


DV: А что в вас изменилось после съёмок?


Михаил: После года жизни с Сергеем я начал оценивать качество своих действий. Даже самые мелочи. Если он, например, плохо забьёт гвоздь в ограду, схалтурит, то лошади в эту щель ломанутся и придётся в тайге искать свой табун. Мало кто понимает, что из таких маленьких дел на самом деле судьба человека складывается. Мне кажется, я это прощупал. Теперь анализирую каждое своё маленькое дело и стараюсь действовать как можно лучше.


Справка

Съёмки фильма проходили в 2014-2015 годах. Съёмочная группа приезжала в Якутию четыре раза — каждое время года. Год занял монтаж. Полностью производство фильма длилось 2,5 года.