"

Прокрутите Вниз


«Владивосток был чисто в осадном положении. С наступлением темноты люди выходили только с револьверами, окликали друг друга за десять шагов, требовали уступать дорогу, а в противном случае стреляли…» — так описывал криминогенную ситуацию на улицах столицы Приморья в самом конце XIX века один из очевидцев, профессор ботаники Андрей Краснов. Портовые города всегда отличались особо буйными нравами, притягивая массу преступного элемента, но Дальний Восток добавлял к ним свою региональную специфику — особенности ещё не полностью освоенного и слабо заселённого пограничья, «фронтира»…


Если в Америке век с лишним назад таким тревожным и криминальным пограничьем был «Дикий Запад», то в Российской империи той же эпохи его аналогом выступал не менее «дикий» Восток — Дальний Восток. Только вместо ковбоев и шерифов были хунхузы и казаки, а вместо прерий — приамурская и уссурийская тайга. Специально для DV историк Алексей Волынец продолжает рассказ о полицейской службе на Дальнем Востоке в конце XIX и начале XX века — сегодня речь пойдёт об успехах и провалах царских городовых в борьбе с дальневосточным криминалом.



Немного пугающей социологии и напрягающей демографии


Андрей Краснов, петербургский профессор ботаники и географии, описывал ночные нравы улиц Владивостока в тот период, когда Приморье наводнили каторжники, работавшие на строительстве Уссурийской железной дороги. По статистике 1891 года, население Владивостока едва превысило 15 тысяч человек, а в ближайших окрестностях на строительстве железной дороги работало не менее трёх тысяч каторжан.


Вдобавок рядом — рядом по меркам Дальнего Востока — лежал «каторжный остров» Сахалин, в царское время осваивавшийся в основном трудом заключённых и ссыльных. Сахалинский каторжный быт в конце XIX века талантливо и страшно описал сам Антон Чехов. Но каторжные края лежали не только к востоку от столицы Приморья. К западу, в Забайкалье, ещё с XVIII века стояли остроги, куда из европейской части России ссылали осуждённых для работ на заводах и рудниках Нерчинска.


Естественно, что такая концентрация в регионе преступников, как отбывающих заключение, так и освобождённых и беглых, серьёзно влияла на обстановку в крае. Опять же посмотрим на архивную статистику — в 1893 году всеми судами Владивостока и Приморья по уголовным делам было осуждено 290 человек, из них большинство, 177 человек, являлись бывшими каторжниками и ссыльными.


Порою бывшие и беглые преступники составляли крупные банды, терроризировавшие целые районы. Так, в 1902–1904 годах в окрестностях города Никольска (ныне Уссурийск Приморского края) орудовала банда некоего Золотарёва, бывшего ссыльного с Сахалина. Банда состояла из самых отпетых головорезов сахалинской каторги и убивала легко, ужасая бессмысленной жестокостью даже иных преступников. Так, только в феврале 1902 года бандиты Золотарёва полностью вырезали две многодетные семьи — 12 человек в окрестностях Уссурийска и 7 человек в селе Вознесенка (ныне Хорольский район Приморского края).



Лишь спустя два года полиции Владивостока при помощи внедрённого агента-осведомителя удалось ликвидировать банду Золотарёва. Впрочем, по данным полиции на 1903 год, в окрестностях столицы Приморья орудовало ещё почти два десятка аналогичных банд…


Осложняла криминальную обстановку и демография Дальнего Востока той эпохи. С одной стороны, край был малонаселённым — самая низкая плотность населения в Российской империи, в самых обжитых районах не более 1 человека на квадратную версту. С другой стороны, в конце XIX века население края быстро, даже стремительно росло за счёт переселенцев из других регионов страны. За 12 лет, начиная с 1884 года, русское население Приморья и Приамурья выросло в разы, в край переселилось свыше 300 тысяч человек.


Всего же за половину столетия, с момента присоединения к России и до начала Первой мировой войны, население Приморья выросло в 18 раз, а Амурской области — в 24 раза! Естественно, что переселялись не только добропорядочные обитатели, но и всякие авантюристы, чьи криминальные таланты особенно привлекал быстро растущий, потенциально богатый, но до конца не освоенный край.


Вдобавок обстановку на Дальнем Востоке той эпохи осложняла явная нехватка женщин. Если в европейской части России на сотню мужчин приходилось 103 представительницы прекрасного пола, то в Амурской области насчитывалось всего 75 женщин на 100 мужчин, а на Сахалине и того хуже — лишь 37 женщин на сотню в основном ссыльных и каторжных мужиков.


Словом, социальная и демографическая обстановка на Дальнем Востоке век с лишним назад, мягко говоря, не способствовала снижению преступности и весьма осложняла работу местной полиции.



Дело рецидивиста Мжавии


Какими же были типичные расследования дальневосточной полиции век с лишним назад? Вспомним одно из них, частично сохранившееся в РГИА ДВ — Российском государственном историческом архиве Дальнего Востока...


В конце февраля 1908 года на льду Амурского залива, в нескольких десятках метров от берега у западных пригородов Владивостока, был найден труп с петлёй на шее. Труп обнаружили случайно, никаких документов в карманах убитого не оказалось. Вообще неопознанные трупы именно здесь не были редкостью — рядом проходили улицы и запутанные переулки знаменитой Миллионки, китайского квартала, самого криминального и густонаселённого района Владивостока той эпохи.


Однако городская полиция, опрашивая и анализируя данные о пропавших без вести, на этот раз сумела установить личность убитого. Им оказался постоялец одной из гостиниц, небедный коммерсант средней руки по фамилии Вишняк. Днём 18 февраля он вышел из своего гостиничного номера в город, и больше его живым не видели. Когда работники гостиницы спустя двое суток вошли в пустующий номер, то там было всё перевёрнуто, как после неаккуратного обыска.


От одной из горничных полиция получила показания, что в день пропажи коммерсанта Вишняка та случайно видела, как из его номера спешно по чёрной лестнице уходил некий человек «кавказского типа». У полиции Владивостока были на примете несколько криминальных выходцев с Кавказа, но раскрытию преступления помогло стечение обстоятельств.


На рассвете 12 марта 1908 года полицейские ворвались в одну из квартир на Алеутской улице, на окраине Миллионки. По наводке агента-осведомителя полиции стало известно, что данная квартира является типичной «воровской малиной», притоном и местом схрона профессиональных преступников. Нескольким обитателям притона удалось бежать, но полиция задержала на месте трёх мужчин и двух женщин, включая хозяйку квартиры.



Тщательный обыск «малины» дал более весомые результаты — обнаружился потайной вход в подвал с несколькими скрытыми отделениями. В одном из них под ворохом тряпок нашли прятавшегося мужчину с характерной внешностью и аж с двумя комплектами документов на имя Павла Чикашуа и Павла Хундахадзе. Кроме того, в результате обыска и анализа найденного среди припрятанных в секретном подвале вещей нашли предметы, опознанные как ранее принадлежавшие недавно убитому коммерсанту Вишняку.


Удалось опознать и задержанного с документами на разные фамилии. Это оказался некто Мжавия — опасный рецидивист, давно разыскиваемый полицией в европейской части Российской империи. Владивостокской полиции он также был хорошо известен: ранее его дважды пытались арестовать, но преступник оба раза уходил от городовых, отстреливаясь из пистолета.


Удалось установить и личности нескольких сбежавших от полиции в ходе обыска притона на Алеутской. Это были некто по кличке Белый, ранее приговорённый в Благовещенске к пожизненной каторге и бежавший из заключения, и такой же рецидивист Скубышев, тоже беглый каторжник, ранее осуждённый за убийства.


Следствие установило, что бандит Мжавия причастен к ряду нашумевших на весь Владивосток налётов — в частности, ограбил известный в столице Приморья богатый «Торговый дом Либе, Вульф и К°» на Суйфунской улице (ныне ул. Уборевича). Некоторые связи рецидивиста, вскрытые следствием, протянулись далеко за пределы криминального «дна» — в высший свет Владивостока. Было установлено, что Мжавия ранее не раз скрывался от полиции в доме штабс-капитана фон Бреннера.


Полиция обратилась к военному коменданту Владивостока за разрешением провести обыск на квартире офицера, подозревавшегося в связях с преступниками. В ходе обыска были найдены материалы, свидетельствовавшие о попытках изготовлять фальшивые деньги. Однако далее случился вполне трагикомический момент — пока проводившие обыск полицейские отвлеклись на самого штабс-капитана фон Бреннера, его супруга съела какие-то бумажки с записями… В итоге штабс-капитан отделался минимальными последствиями — был уволен из армии и сослан, то есть остался там же, на Дальнем Востоке, только за пределами столицы Приморья.

  


Китайская преступность на царском Дальнем Востоке


Любопытно, что, по данным полиции, бандит Мжавия открыто конфликтовал с криминальными авторитетами из Китая — на улицах Владивостока не раз доходило до открытых перестрелок кавказского абрека с китайскими хунхузами. По слухам, Мжавия не поделил с китайцами золото, нелегально добытое на приисках Приморья и Приамурья, а убитый предприниматель Вишняк был как-то связан с этой незаконной коммерцией.


Этнические банды и преступники с сопредельных территорий были ещё одной спецификой дальневосточного криминала. К началу XX века заметный процент населения в Приморье, Приамурье и даже Забайкалье составляли выходцы из соседних многолюдных стран — из Японии, Кореи и Китая. Согласно полицейской статистике тех лет, иностранные преступники совершали в регионе четверть всех грабежей, 15% убийств и 7% всех краж.


Особенно заметна в регионе была китайская этническая преступность — во-первых, китайцев было просто больше, чем выходцев из Страны утренней свежести или Страны восходящего солнца, а во-вторых, японцы и корейцы были менее склонны к правонарушениям, чем попадавшие на наш Дальний Восток китайцы. Например, по судебной статистике за 1906 год, во Владивостоке были осуждены по уголовным делам 65 китайцев, 7 корейцев и 4 японца. Причиной такой разницы были социально-экономические обстоятельства.


Дело в том, что корейцы переселялись на российские берега Амура и Уссури целыми семьями, создавали свои сёла и вели в основном крестьянскую жизнь. Попадавшие на наш Дальний Восток японцы обычно владели каким-то востребованным ремеслом, тогда как среди многочисленных китайских мигрантов преобладали лица без семей и профессии, способные в лучшем случае трудиться за гроши чернорабочими. В условиях прозрачности и слабой охраны границ такая масса китайской бедноты была питательной средой для мелких правонарушений и для организованной преступности, издавна процветавшей в Китае.



Ещё в самом начале освоения Приморского края, полтора века назад, российские власти столкнулись с целыми отрядами хунхузов — вооружённых и неплохо организованных бандитов из Китая. Тогда в крае прошла серия настоящих боёв солдат и казаков с китайским криминалом, вошедшая в историю как «манзовская война». Однако и в последующие десятилетия и без того сложная криминальная обстановка в приграничье с Китаем периодически обострялась всплесками вооружённого бандитизма.


С 1909 года по особому соглашению с властями Пекина российские власти на Дальнем Востоке даже получили право расстреливать захваченных с оружием в руках китайских разбойников. Однако царской полиции до самой революции так и не удалось справиться с хунхузами. Даже к 1916 году, после десятилетий борьбы с китайским бандитизмом, в тайге на русской стороне Амура и Уссури бесчинствовали крупные этнические шайки, грабившие поезда, предприятия и целые сёла.


Так, 26 сентября 1916 года в 11 часов ночи располагавшийся на окраине Владивостока завод купца Скидельского захватили 20 китайцев, вооружённых пистолетами и ножами. Впрочем, добыча банды оказалась скромной — всего 45 рублей из кассы. На заводе трудились также в основном китайцы, и криминальные соотечественники их тоже ограбили — забрали одежду, одеяла и даже «пампушки», традиционные китайские пельмени, которые налепили себе чернорабочие, ночевавшие там же, на заводе.


Банда, не постеснявшаяся забрать одеяла и пельмени, явно состояла из весьма опустившихся и нищих преступников. Любопытно, что, по сведениям полиции Приморья, эту банду вскоре уничтожила в тайге другая, более многочисленная и хорошо вооружённая группировка хунхузов.


5 ноября того же 1916 года крупный отряд хунхузов атаковал село Богуславка в Приморье. Бандиты ограбили лавку китайского же предпринимателя Шень Юна. Лишь небольшая группа уссурийских казаков сумела отстреляться из винтовок на окраине села — по их сведениям, бандитов было не менее двух сотен. Даже если число хунхузов и было преувеличено, то в любом случае речь уже шла не просто о криминальной банде, а, говоря современным языком, о «незаконном вооружённом формировании».

  


Китайские десятники русской полиции


Впрочем, большая часть китайской преступности на нашем Дальнем Востоке в начале XX века была куда более тихой и скрытной. В основном правонарушения происходили внутри китайской диаспоры, оставаясь вне зоны внимания русских городовых. Хотя с самого начала, при создании в новых поселениях Приморья и Приамурья полицейских сил в их штате предусматривались должности толмачей, переводчиков с китайского, — именно в целях контроля за многочисленными выходцами из большой соседней страны.


Например, в 1903 году в городском полицейском управлении Владивостока работало 136 человек, из них 9 занимались переводами с китайского, японского и корейского. На каждый язык приходилось по одному переводчику и по два толмача — в ту эпоху переводчиками именовали тех, кто мог вести записи и оформлять документы на иностранном языке, а толмачами называли тех, чья квалификация позволяла вести лишь устный перевод.


Однако только знатоков языка для контроля за многочисленной китайской диаспорой было недостаточно. Ведь к началу минувшего века, накануне Русско-японской войны, наплыв подданных Пекина приводил к тому, что в зимние месяцы китайцы составляли треть обитателей Владивостока, а летом — почти половину! Большинство этих «гастарбайтеров» не попадали в официальный учёт, многие переходили русско-китайскую границу нелегально и жили в Приморье без всяких документов.


В Приамурье процент выходцев из Китая был ниже, но тоже внушителен. Поэтому на исходе XIX века у дальневосточной полиции возникла мысль привлекать к правоохранительной работе среди китайцев… самих китайцев. В 1900 году одновременно во Владивостоке и Хабаровске в помощь полиции были назначены десятники из местной китайской диаспоры.


Жалованье им платили не из русской казны, а за счёт средств, собранных с китайских купцов. Работа таких десятников в полиции Владивостока не была лёгкой. За 1903 год из семи китайских десятников двое были убиты бандитами, один арестован за уголовное преступление, а двое уволены «за низкую нравственность».


Первоначально кандидатуры китайских десятников выбирались китайскими коммерсантами, но с 1903 года их стал назначать Павел Шкуркин, помощник полицмейстера Владивостока. Один из лучших выпускников Восточного института, первого вуза Приморья и Приамурья, Шкуркин хорошо знал и китайский язык, и сам Китай с его обитателями. Ранее, на исходе XIX века, он немало повоевал с хунхузами на берегах Уссури и теперь активно взялся за поддержание правопорядка во Владивостоке, прежде всего на территории криминальной Миллионки.



Активность Павла Шкуркина быстро привела к конфликту с богатейшими китайскими коммерсантами Владивостока. Уже осенью 1903 года они завалили губернские власти многочисленными жалобами — мол, Шкуркин и выбранные им китайские помощники «держат в страшном страхе всё китайское население», занимаясь поборами с легальных и нелегальных предпринимателей. Сейчас, спустя век с лишним, уже невозможно выяснить обоснованность этих жалоб — но скорее всего, Шкуркина, грамотного востоковеда и храброго военного, просто оклеветали.


Высшие власти отреагировали на многочисленные жалобы китайских авторитетов просто и без затей — вообще упразднили «китайскую полицию» Владивостока. Павлу Шкуркину тоже пришлось покинуть полицейскую службу и вернуться в армию. Вскоре он отличился в ходе Русско-японской войны, успешно занимаясь агентурной разведкой.


В Хабаровске аналогичная «китайская полиция» существовала все последующие годы, но тоже не без скандалов. В 1908 году хабаровский полицмейстер Лев Тауц поссорился с местными купцами, выходцами из Китая, по поводу выбора кандидатур китайских полицейских десятников. Полицмейстер Тауц был всё же сам нечист на руку — жалобы хабаровских китайцев поддержали и местные русские жители, скандал дошёл до самого премьер-министра Столыпина. Однако коррупционера, начинавшего полицейскую карьеру ещё в Порт-Артуре, не уволили, а лишь перевели на службу в Уссурийск.



«В Благовещенске наркомания принимает характер такого же легального явления, как и пьянство…»


Уже на излёте царской власти, буквально накануне революции 1917 года, в истории полиции на Дальнем Востоке случилось самое вопиющее происшествие — в коррупции и в преступном бизнесе оказались замешаны самые высшие чины. И было то происшествие связано с одним из самых отвратительных явлений в области криминала — с наркоманией и наркомафией.


Долгое время, до самого начала XX века, законы Российской империи никак не регулировали оборот наркотиков, был лишь запрещён провоз некоторых наркотических веществ через таможенную границу. На Дальнем Востоке такое положение осложнялось давней привычкой многих китайцев к курению опиума — в итоге во всех русских городах Приморья и Приамурья существовали многочисленные «опиумокурильни». По закону полицейские могли лишь выслать за границу содержателей наркопритонов, если те не имели российского подданства.


Одно время по решению губернатора Приморья из полиции Владивостока увольняли околоточных надзирателей, то есть участковых, на чьих околотках-участках обнаруживали курильни опиума. Таким способом всего за пять месяцев в городе ликвидировали 83 наркопритона. Однако быстро выяснилось, что кандидатуры на должности уволенных околоточных кончаются быстрее, чем китайские опиумокурильни на Миллионке…



Лишь с 1908 года по решению Совета министров Российской империи продавцов наркотиков стали сажать в тюрьму на три месяца, но такое лёгкое наказание не слишком пугало участников прибыльного наркобизнеса. Тем более что пагубная привычка в начале XX века стала распространяться и среди русского населения Дальнего Востока, а к курению опиума добавилось и употребление морфия.


В ноябре 1913 года газета «Эхо» так писала о ситуации в столице Амурской области со слов местных корреспондентов: «На Амуре нарождается целое народное бедствие — развитие среди населения морфинизма. Увлечение морфием уносит едва ли меньше жертв, чем любая эпидемия… В Благовещенске наркомания принимает характер такого же легального явления, как и пьянство. На любой улице можно видеть морфинистов, откровенно на глазах у публики продающих, покупающих и впрыскивающих дозы морфия. Несколько учреждений и лиц, известных чуть ли не всему городу, открыто продают опий, морфий, кокаин…»


Лишь в 1915 году царь подписал указ «О мерах борьбы с опиекурением». На всём Дальнем Востоке вдобавок запретили сеять мак как исходное сырьё для опиума. Уличённых в торговле наркотиками отныне стали сажать в тюрьму на 1 год и 4 месяца. Опиумный бизнес стал полностью нелегальным, вот тут-то он и привлёк пристальное внимание самых высших чинов дальневосточной полиции.

  


Контрразведка против полиции


К тому времени уже вовсю шла Первая мировая война — люди и экономика Дальнего Востока активно участвовали в этом конфликте, гремевшем за тысячи вёрст к западу. Большая война порождала массу раненых, которым, помимо иных лекарств, требовалось обезболивающее — в ту эпоху им чаще всего был морфий, производимый из опиума.


И вот в июле 1916 года полицмейстер Владивостока выдал разрешение на строительство в городе завода по производству для фронтовых лазаретов обезболивающих препаратов, того самого морфия. Завод получил официальное разрешение закупать за границей необходимое для производства сырьё — опиум. Быстрое получение всех разрешений было не удивительным, ведь среди фактических акционеров нового предприятия числились уважаемые лица — отставной жандармский генерал Семёнов, городской полицмейстер Хабаровска полковник Баринов и начальник сыскного отделения (уголовного розыска) владивостокской полиции Мажников.


Фёдор Климентьевич Баринов, с 1914 года возглавлявший полицию Хабаровска, и ранее был замечен во взяточничестве с нелегальных опиумокурилен. Глава же владивостокского сыска Мажников, прибывший на работу в столицу Приморья из московской полиции, ранее отличался успехами в борьбе с хунхузами, но в итоге тоже не смог устоять перед коррупционными соблазнами…


Завод ещё не приступил к работе, но, согласно выданным разрешениям, закупил в Иране и привёз во Владивосток большую партию опиума. Закупки наркотика обошлись в 22 рубля за фунт, тогда как на чёрном рынке Приморья он стоил свыше 100 рублей, а в китайском Шанхае цены доходили до 500 рублей за фунт. Завод официально открыли в декабре 1916 года, по случаю открытия приветственную телеграмму прислал сам приамурский генерал-губернатор, поблагодаривший за «благое дело для нужд лазаретов и госпиталей действующей армии».



Однако у хозяев нового завода параллельно имелось и куда менее благое, но более прибыльное дело — нелегальная перепродажа опиума. Этим вопросом, в доле с хабаровским полицмейстером и начальником владивостокского угрозыска, занимался некто Джафаров, известный в криминальной среде по кличке Дуст. Часть опиума продавали во Владивостоке, в притоны на Миллионке, а часть переправляли в Шанхай, где первую партию сбыли китайскому криминалу за 200 тысяч рублей — огромные по тем временам деньги.


Следующую партию опиума во Владивостокском порту случайно задержал полицейский пристав с литературной фамилией Собакевич. Он быстро вскрыл связь наркотрафика с новым заводом и почти сразу… был уволен из полиции по обвинению во взяточничестве.


Вероятно, эта история осталась бы нам неизвестной, не заработай в годы Первой мировой войны на Дальнем Востоке ещё один очень специфический правоохранительный орган — военная контрразведка. Её создали по итогам неудачной для нас Русско-японской войны, когда агентура Страны восходящего солнца слишком свободно действовала в Приморье и Приамурье. Военные контрразведчики внимательно отслеживали ситуацию в регионе, в том числе зафиксировали и вышеприведённые факты полицейской коррупции.


22 января 1917 года начальник владивостокского контрразведывательного пункта, чиновник для особых поручений Воеводин составил доклад о крышевании наркоторговли высшими чинами дальневосточной полиции. «Опиум выписывался в большом количестве на ещё не существующий завод и сбывался здесь китайцам, а также отправлялся в Шанхай…» — докладывал контрразведчик в штаб Приамурского военного округа.


Реакции свыше последовать не успело — через месяц страну накрыла революция, прекратившая историю и царской полиции, и царской контрразведки, но не историю криминала.