САМАЯ КОРОТКАЯ ГРАНИЦА. ЧАСТЬ ВТОРАЯ

160 лет назад началась история 17 километров российско-корейской границы 


Ровно 160 лет назад на Дальнем Востоке возникла самая короткая сухопутная граница нашей страны. Специально для DV историк Алексей Волынец продолжает рассказ о первых непростых десятилетиях российско-корейского пограничья.

  


«Зная характер всех азиатцев…»


В один из октябрьских дней 1867 года, в девять часов утра, когда окончательно рассвело, от правого — российского — берега пограничной реки Туманган отчалила лодка. Трое гребцов быстро преодолели двести метров речной воды, уже седьмой год разделявшей Российскую империю и Корейское королевство.


На берег Страны утренней свежести с русской лодки сошли двое — капитан Пржевальский, старший адъютант штаба войск Приморской области, и рядовой солдат, единственный из наших пограничников, кто мог хоть как-то объясняться на языке обитателей левого берега реки Туманган. «Хотя он весьма плохо говорил по-корейски, но всё-таки с помощью пантомим мог передать обыкновенный разговор…» — так позднее вспоминал сам Николай Михайлович Пржевальский.


Неожиданные визитёры — а в Корее их никто не ждал — двинулись по крутому склону прибрежной сопки к воротам пограничной крепости Кыгён-Пу. «Лишь только мы вышли на берег, — вспоминал Пржевальский, — как со всех концов его начали сбегаться жители, большие и малые, так что вскоре образовалась огромная толпа, тесно окружившая нас со всех сторон. В то же время явилось несколько полицейских и двое солдат, которые спрашивали, зачем мы пришли. Когда я объяснил через переводчика, что желаю видеться с начальником города, то солдаты отвечали на это решительным отказом, говорили, что их начальник никого не принимает, и что даже если пойти доложить ему, то за это тотчас отрежут голову…»


Солдаты и полицейские, по воспоминаниям русского путешественника, выделялись из корейской толпы лишь головными уборами — на их широких шляпах, обычных для корейцев, были либо два павлиньих пера, отличавших солдата от крестьянина, либо красные шнуры, выделявшие полицейских из толпы обывателей. «Между тем толпа увеличивалась, — вспоминал те минуты Пржевальский, — так что полицейские начали уже употреблять в дело свои палочки, которыми быстро угощали самых назойливых и любопытных. Действительно, становилось уже несносным это нахальное любопытство, с которым вас рассматривают с ног до головы, щупают и чуть не рвут их на части…»



Вспоминая те минуты на корейском берегу, Пржевальский не без юмора уточнял: «В толпе были только одни мужчины; женщин я не видал ни одной во всё время своего пребывания к Кыгён-Пу. Не знаю, действовало ли здесь запрещение ревнивых мужей, или кореянки, к их чести, менее любопытны, чем европейские женщины…»


Русский гость всё же добился своего — уверенно размахивая бумагой с красной печатью, добился вызова местного начальства. Документ самозваного дипломата, простую справку о выдаче казённых лошадей, в корейской пограничной крепости так и не смогли прочитать. Позднее Пржевальский не без гордости рассказывал об этой авантюре: «Зная характер всех азиатцев, в обращении с которыми следует быть настойчивым и даже иногда дерзким для достижения своей цели, я начал требовать, чтобы непременно доложили начальнику города о моём приезде… Один из солдат начал рассматривать печать и потом вдруг спросил: почему же бумага написана не по-корейски? На это я ему отвечал, что корейского переводчика у нас теперь нет, он куда-то уехал, а без него некому было писать. Убедившись таким аргументом и помявшись ещё немного, солдат решился, наконец, доложить обо мне начальнику города…»

  


Переговоры на тигровой шкуре


Ход последовавших русско-корейских переговоров подробно описывает книга Пржевальского «Путешествие в Уссурийском крае». Явление корейского начальства для наших людей было весьма непривычным, но вполне соответствовало строгим феодальным канонам, соблюдавшимся в Корейском королевстве.


Начальника крепости Кыгён-Пу принесли на носилках под пение многочисленной свиты. Стороны переговоров уселись на тигровых шкурах и раскурили принесённые трубки с табаком. Пржевальский не курил, и дымить церемониальной трубкой за него пришлось его переводчику-самоучке в чине рядового солдата.


И тут возникла первая заминка — корейский писец, расположившийся подле своего начальника, никак не мог повторить и записать имя гостя из России. Действительно, польскую фамилию Пржевальский с её сочетанием начальных согласных звуков порою непросто выговорить даже носителям славянских языков. Непривычному корейцу было ещё труднее, сам носитель столь сложного родового имени так вспоминал мучения корейского грамотея: «Фамилию долго не мог выговорить и, наконец, изобразил слово, даже не похожее на неё по звукам. Однако чтобы отделаться, я утвердительно кивнул головой…»


Уяснив свои имена и звания, обменявшиеся любезностями стороны, естественно, заговорили о своих странах. И тут кореец удивил Пржевальского: «Показания его относительно России оказались настолько обширны, что он даже знал о сожжении Москвы французами. Когда эту фразу мой переводчик никак не мог понять и передать, то кореец взял пеплу из горшка, в котором закуривают трубки, положил на то место карты, где обозначена Москва…»



Для Пржевальского было удивительным, что кореец знал о факте вторжения Наполеона в 1812 году. Однако мы сегодня даже знаем, откуда почерпнул эти сведения комендант корейского пограничного городка. В Китае в то время уже была издана книга «Основные сведения о Российском государстве» — единственный источник, из которого в ту эпоху все читающие иероглифы могли получить общее представление о географии и истории нашей страны. Корейские дворяне в обязательном порядке учили китайскую грамоту, китайские книги им были доступны, и показательно, что начальник крепости Кыгён-Пу явно пытался изучать новое соседнее государство, всего семь лет назад появившееся на противоположном берегу реки Туманган.


Ничего более значимого в ходе этих спонтанных переговоров Пржевальскому выяснить не удалось. К вечеру будущий знаменитый путешественник вернулся на русский берег пограничной реки — установить прочные дипотношения с соседями не удалось и ему. Но визит хотя бы оставил для нас живые воспоминания о разговоре русского представителя с корейцами.


Стороны в тот октябрьский день 1867 года обменялись лишь любезностями и самыми общими сведениями о своих странах. Как вспоминал Пржевальский: «Когда я спрашивал у него, сколько в Кыгён-Пу жителей? далеко ли отсюда до корейской столицы? много ли у них войска? — то на всё это получил один и тот же ответ “много”. На вопрос, почему корейцы не пускают в свой город русских и не ведут с ними торговли, отвечали, что этого не хочет их царь, за нарушение приказания которого без дальнейших рассуждений отправят на тот свет. При этом корейский начальник наивно просил передать нашим властям, чтобы выдали обратно всех переселившихся к нам корейцев, и он тотчас же прикажет всем им отрезать головы…»

 


«С Кореей у нас договоров не существует…»


Вопрос о выдаче переселенцев был не случайным. Корейские крестьяне начали перебегать на левый берег реки Туманган почти сразу, как только он стал российским. Ранее, когда Приморье было частью Маньчжурии, пекинские власти под страхом смертной казни запрещали кому-либо, кроме маньчжуров, здесь селиться. С 1860 года этот запрет исчез и на земли, ставшие частью России, корейцы побежали массово.


Их гнали нищета и неурожаи, частые на Корейском полуострове. Русские власти не запрещали переселенцам строить дома и распахивать целину на ранее пустовавших берегах Приморья. Голодающим даже оказывали помощь, и этого оказалось достаточно, чтоб из средневековой Кореи потянулся поток беглецов. К 1867 году, к моменту визита Пржевальского на корейский берег, юг современного Приморского края уже обживали несколько тысяч переселенцев из Страны утренней свежести.


Власти средневекового королевства пытались всячески препятствовать побегам своих подданных — пойманным рубили головы и выставляли их на берегу пограничной реки. Вдобавок вдоль нижнего течения Туманной, на всем небольшом протяжении русско-корейской границы, начиная с 1867 года построили более 30 пограничных постов и стали сооружать сплошной частокол. На него даже повесили многочисленные колокольчики, чтобы беглецам было сложнее скрытно пробираться в Россию. Как писал корейский очевидец: «Старые и новые посты были расположены столь близко друг от друга, что даже птицы и кролики не могли остаться незамеченными…»



Многочисленный поток беглецов из Кореи беспокоил и власти нашего Дальнего Востока. С одной стороны, трудолюбивые корейские крестьяне были полезны новому русскому краю, но с другой — корейцы слишком стремительно становились самой многочисленной диаспорой ещё малолюдного Приморья, ведь переселение российских крестьян на эти земли только начиналось.


В итоге не прошло и трёх лет с момента безрезультатного визита Пржевальского к корейскому пограничному начальству, как нашим властям пришлось вновь обращаться к соседям, упорно игнорировавшим любые попытки установления официальных дипломатических контактов. Только за осень 1869 года в Приморье бежало свыше шести тысяч корейцев, большинство без всяких средств к существованию, не имея ни припасов, ни пищи. И в декабре того года Иван Фуругельм, военный губернатор Приморья, попытался начать переговоры с Кореей, чтобы остановить пугающе массовый поток беженцев. Для того же чтобы вернуть часть переселившихся обратно на родину, требовалось ещё и уговорить корейские власти не казнить беглецов.


Любопытно, что высшее руководство Российской империи тогда выступало против депортации корейских мигрантов. Канцлер Горчаков, знаменитый однокашник Пушкина по лицею, тогда писал нашему дальневосточному начальству: «Выдавать переселенцев не следует, так как с Кореей у нас договоров не существует и о ней не упомянуто в наших договорах с Китаем…»

Словом, проблема со всех сторон была непростой, и решать её пришлось непосредственно на границе, на берегах реки Туманной-Туманган.

  


«Принимать письма от иностранцев запрещено под страхом казни…»


Разговаривать с корейскими властями 151 год назад отправились Николай Трубецкой, пограничный комиссар Южно-Уссурийского края (в МВД Российской империи для дальневосточных регионов были созданы особые пограничные органы, комиссарства), и местный воинский начальник, полковник Яков Дьяченко, командир пешего батальона Уссурийского казачьего войска.


Яков Васильевич Дьяченко уже отметился в истории российского Дальнего Востока. Именно он, будучи командиром пограничного 13-го линейного батальона, в 1858 году заложил первые строения будущего Хабаровска. Спустя десятилетия именно Дьяченко пришлось закладывать и первые основы регулярных дипотношений с корейскими соседями. Для того у него были веские причины — когда подчинённые Дьяченко казаки и солдаты попытались выселить на родину очередную группу беглецов из Кореи, те кричали, что готовы умереть, но обратно не вернутся. Полковнику пришлось уступить мольбам несчастных и спасать их от голодной смерти, раздав часть зерна и муки из армейских запасов.


Зимой с 1869 на 1870 год комиссар Трубецкой и полковник Дьяченко несколько раз встречались с пограничными властями Корейского королевства. Возможно, делу помог тот факт, что Николай Платонович Трубецкой был не просто пограничным комиссаром, но и представителем древнего княжеского рода — в феодальной и средневековой Корее княжеский титул не мог не вызвать особого почтения. Сказалась и заинтересованность корейских властей остановить поток переселенцев в Россию.



Однако даже в таких условиях переговоры были непростыми. Как позднее докладывал приморскому губернатору князь Трубецкой: «Пытался передать наше послание в пограничном городе Кэгэн начальнику Кэгэнского округа. Он объяснил мне, что принимать письма от иностранцев на имя высшего правительства запрещено под страхом смертной казни. Что за нарушение этого закона был казнён его предшественник. Это подтвердил стоящий при мне переводчик…»


Повторим: власти королевства Корея упорно придерживались политики закрытости страны не только из-за глубоко средневековых нравов и обычаев, но и по идеологическим причинам, копируя политику своего «старшего брата», маньчжурского Китая. «Свегук чончхэк» — так на корейском языке называлась освящённая традициями конфуцианства политика изоляции государства от любых иностранных влияний и контактов.


Однако полковнику Дьяченко и князю Трубецкому в начале 1870 года удалось впервые преодолеть эту корейскую самоизоляцию. Они смогли получить от пограничных властей Кореи первое официальное послание и обязательство перед русскими соседями. «Пуса», то есть начальник корейского пограничного округа, дал посланникам Приморья расписку: «В настоящее время много наших людей перешло к Вам, за границу, по случаю неурожая. Теперь они хотят возвратиться назад, да и русские прогоняют их. Если они действительно вернутся, то я обещаю не подвергать их никакому наказанию и принять благосклонно. На будущее время обязуюсь всеми мерами препятствовать переходу корейцев за границу, на русскую землю».


Послание было датировано в корейском стиле: «23-й день 12-й луны 6-го года правления короля Коджона», что соответствовало 24 января 1870 года. В ходе непростых переговоров князю Трубецкому пришлось даже подарить корейскому начальнику свои золотые карманные часы — в средневековой Стране утренней свежести любые механические приборы всё ещё оставались невиданной диковинкой…



«Лишь мир и согласие на пользу соседних жителей обоих Государств…»


Так часы князя Трубецкого стали отправной точкой в новой эпохе русско-корейских сношений. Средневековое королевство уже не могло далее игнорировать своих русских соседей. К тому же «государство Чао-сян» всё более беспокоили и другие европейцы — в отличие от русских, оказавшихся соседями мирными, в те десятилетия ряд французских и американских пароходов не раз пытались силой, применяя оружие, высадиться на корейскую землю.


Так в конце 1866 года эскадра из семи боевых кораблей Франции разрушила на побережье Корейского полуострова несколько посёлков и крепостей — французы мстили за казнь в Корее группы католических миссионеров. Русский очевидец, наблюдавший эти события, вскоре писал нашему послу в Пекине вполне философские соображения: «Европа слишком часто с первого же раза является чужеземным народом с видом насилия и деспотическими наклонностями. Если только страна не имеет счастия владеть электрическими телеграфами и если принципы её цивилизации отличаются от наших, то мы считаем уже себя вправе нарушать, ко вреду её, все правила человеческих прав…»



Впрочем, в апреле 1869 года инцидент со стрельбой случился в русско-корейских отношениях. Но не на границе в Приморье, а на противоположном от России западном побережье Корейского полуострова. Шедшая к северным берегам Китая с дипломатической почтой русская канонерская лодка «Соболь» по пути, как это часто бывало в ту эпоху, принялась картографировать ещё малоизвестные бухты не исследованного до конца полуострова. И утром 17 апреля 1869 года приставшую к берегу шлюпку с русскими матросами обстреляли из ружей корейские солдаты. В ответ «Соболь» сделал несколько залпов из пушек.


В столичном Петербурге были весьма недовольны, когда получили известия о таком происшествии. Властям Приморья поручили составить ответ и вежливые разъяснения корейским властям — его текст передал всё тот же пограничный комиссар, князь Трубецкой.


«Как главный Начальник края Восточной Сибири, — писал дальневосточный генерал-губернатор Михаил Корсаков, — я весьма сожалею о случившемся, тем более что Правительство моё всегда имело одно желание поддержать и упрочить давно уже существующую дружбу и согласие между обоими Государствами и их подданными. Судно наше было у Ваших берегов без всяких злых намерений, но когда Ваши подданные напали, то капитан судна должен был принять меры к защите, а потому я и не могу его обвинить…»


Справедливо защитив своего подчинённого, генерал-губернатор разъяснял корейским властям: «Близкое соседство наше вызывает необходимость самых дружественных международных сношений, так как вражда ведёт всегда к вредным последствиям как для одного, так и для другого народа. Лишь мир и согласие одни могут послужить на пользу соседних жителей обоих Государств, и я, побуждаемый желанием добра, посылаю к Вам, Почтеннейшие и Уважаемые Сановники, это сообщение для того, чтобы выразить Вам наши добрые к Вам отношения и сожаление моё о случившемся. Причём повторяю, что если нашим судам и приходится плавать у берегов Кореи, то они это делают без всяких злобных намерений; но вместе с тем они не могут оставить без наказания тех, кто решится нападать на них…»

  


«Важных затруднений на границе с Кореей не возникало…»


Показательно, что правительство России в конце 1870 года отклонило предложение властей США организовать совместную военную экспедицию для «открытия» Корейского полуострова. Российский МИД заявил, что наша страна «не может сочувствовать водворению в Корее влияния иностранных держав».


Между тем официальные дипломатические отношения России и Кореи всё ещё отсутствовали, хотя начиналось уже второе десятилетие пограничного соседства двух стран. В апреле 1871 года канцлер и министр иностранных дел Горчаков так писал об этом, обращаясь к генерал-губернатору Восточной Сибири, в ту эпоху главному начальнику дальневосточных владений России: «До настоящего времени мы не имеем никаких сношений с Центральным Корейским Правительством. Для нас, кажется, и нет повода особенно стараться о скором установлении подобных сношений. Сколько известно Министерству Иностранных Дел, важных затруднений на границе, смежной с Кореей, не возникало с того времени, как мы владеем тем краем...»


Горчаков предлагал не спешить и не давить на корейцев в вопросе об официальном установлении дипотношений. В итоге начавшееся с ноября 1860 года русско-корейское соседство почти четверть века протекало без обмена послами и дипломатами, лишь изредка сопровождаясь коротким обменом письмами на границе — самой короткой сухопутной границе России.



Четверть века не существовало никаких договоров, подписанных соседями по поводу их общей границы. Когда в 1882 году русские дипломаты обратились к корейцам через Пекин — маньчжурский Китай всё ещё считался сюзереном и покровителем Страны утренней свежести — с предложением заключить хотя бы договор по общей границе и приграничной торговле, то корейские власти ответили отказом. Отказ мотивировали именно тем, что граница двух стран очень короткая.


Из Сеула, через Пекин, в Россию передали официальное послание, звучавшее в переводе на русский язык так: «Корея соприкасается с Россией только одним устьем реки Туманган, впадающей в море. Пространство это небольшое и пустынное, к тому же, прилегая к морю, оно отличается от сухопутной границы; вдобавок к этому в окрестных местах нет значительных пунктов, в которых могла бы развиваться торговля…»


Вероятно, погрязшие в средневековье корейские власти ещё бы долго уклонялись от официальных отношений с Россией, но именно в 1882 году Страну утренней свежести охватили потрясения. Сначала народное восстание, а затем активное вмешательство в корейские междоусобицы Японии и Китая привели древнее королевство к глубокому политическому кризису.


В таких условиях власти Кореи уже не хотели и не могли прятаться от своего российского соседа. В мае 1884 года корейский «ван»-король Коджон направил в Приморье к пограничному комиссару Южно-Уссурийского края своего приближённого сановника Ким Квансуна с предложением как можно скорее подписать договор о дружбе двух стран. Спустя месяц в столицу Кореи прибыл первый дипломатический представитель Российской империи, статский советник Карл Иванович Вебер. Пройдёт всего несколько лет, и он станет ближайшим другом и доверенным лицом корейского короля — «ван» Коджон позднее, опасаясь покушений, даже поселится в доме русского посла. Впрочем, это уже совсем другая история, она случится на самом излёте XIX столетия, а всё значительное влияние нашей страны на Корейском полуострове сметёт поражение в Русско-японской войне 1904–1905 годов.