"

Прокрутите Вниз


Именно казаки начали покорение Сибири, вскоре приведшее русских людей на Дальний Восток. «Служилые казаки» составляли большую часть первопроходцев, осваивавших якутскую и приамурскую тайгу, берега Северного Ледовитого океана, Охотского моря и Камчатку. История формирования наших дальневосточных границ не только начиналась, но и заканчивалась казаками. Специально для DV историк Алексей Волынец рассказывает о возникновении самых молодых казачьих войск России, совсем не случайно появившихся в позапрошлом столетии именно на Дальнем Востоке.



«Об усилении военных средств в Забайкалье…»


К середине XIX века на границах Российской империи насчитывалось семь казачьих войск — Донское, Кавказское (вскоре разделится на Терское и Кубанское), Астраханское, Дунайское, Уральское, Оренбургское и Сибирское. Все они — в общей сложности около миллиона лиц мужского пола и почти четверть миллиона бойцов — жили и служили к западу от дальневосточных владений России той эпохи.


На Дальнем Востоке населения и казаков было очень мало в сравнении даже с Сибирью и уж тем более с европейской частью страны. На огромном пространстве от Якутска до Камчатки, от Колымы и берегов Северного Ледовитого океана до южных берегов Охотского моря, где тогда ещё пролегала наша граница с Китаем, служило всего шесть сотен казаков… Эти немногочисленные потомки первопроходцев XVII века составляли в то время две дальневосточные войсковые части, официально называвшиеся «Якутский городовой казачий пеший полк» и «Камчатская городовая казачья конная команда».


Чуть лучше с численностью казачества было в Забайкалье. Два века назад здесь на границе с Монголией и Китаем несли постоянную службу около двух тысяч «пограничных казаков». Из них свыше половины составляли зачисленные в казачье сословие местные эвенки и буряты. По отзывам очевидцев, все «инородческие», то есть нерусские, казаки Забайкалья служили достойно, ничем «не уступая природным россиянам».


Малочисленность казачьих и иных войск на Дальнем Востоке долгое время не волновала высшие власти, слишком увлечённые большой политикой на Западе. Но как только в далёком Петербурге озаботились возвращением России на некогда утерянные берега Амура, то оказалось, что дальневосточные рубежи нашей страны едва прикрыты. Хотя общая численность царской армии к середине XIX века превышала миллион, на российском Дальнем Востоке регулярных войск насчитывалось менее двух тысяч человек. Для многих тысяч вёрст сухопутных и морских границ такие силы регулярной армии были чисто символическими.


Не случайно один из первых докладов, направленных в 1849 году в столицу новым генерал-губернатором Восточной Сибири Николаем Муравьёвым, назывался конкретно и прямо: «Об усилении военных средств в Забайкалье». Восточно-Сибирское генерал-губернаторство, самое большое в Российской империи, раскинувшееся от Енисея до берегов Аляски, тогда охватывало все наши дальневосточные владения, расположенные к востоку от Байкала и Лены.



Новый генерал-губернатор Восточной Сибири стал главным инициатором и исполнителем возвращения России к Амуру, и начиналось это великое возвращение именно из Забайкалья. Как писал в своём докладе Муравьёв: «Военное значение Забайкалья определяется тем, что там две тысячи вёрст тянется пограничная линия, почти везде удобопроходимая. Там есть два главных пути в Китай. Там, наконец, ключ к судоходной реке Амур… Надежда на добычу золота усиливает значение этого края».


Активная политика на Дальнем Востоке требовала усиления здесь военных сил. Однако до эпохи железных дорог любая пешая передислокация полков регулярной армии через всю Сибирь занимала минимум год, была чрезвычайно сложна и затратна. В то время рядовой солдат ежегодно обходился царской казне в 66 руб. 51 коп., а простое перемещение одного человека с Урала в Забайкалье стоило в три раза дороже. Да и само размещение большого числа регулярных войск в малонаселённых пограничных местностях стало бы непростой и дорогостоящей задачей. Не менее сложными и дорогими были бы и попытки перебросить солдат на Дальний Восток парусными кораблями, вокруг света через два океана.


Понимая эти сложности, генерал-губернатор Муравьёв видел выход в создании на дальневосточных рубежах собственного многочисленного казачества. «По всем соображениям, связанным со значением Забайкальского края, — писал он в докладе царю, — я полагал бы образовать здесь казачье войско, каковое станет щитом этой важной области от возможных посягательств Китая».



«Будут счастливы, если их причислят в казаки…»


Генерал-губернатор Николай Муравьёв был отнюдь не первый, кто в Российской империи задумался о создании на Дальнем Востоке отдельного казачьего войска. Однако именно он первым нашёл, где взять людей для дальневосточного казачества.


В Забайкалье в те дни проживало 10 115 русских мужчин всех возрастов, числившихся в казачьем сословии. Еще 11 531 «душу» мужского пола всех возрастов составляли причисленные к казакам эвенки и буряты. Всего 21 тысяча многонациональных казаков, от младенцев до стариков, — это лишь несколько тысяч боеспособных всадников после полной мобилизации. То есть численность потомственного казачества не позволяла создать в Забайкалье большое войско, а переселять казаков из других регионов через весь континент было ничем не легче, чем регулярные войска.


Зато в лесах и степях Забайкалья со времён Петра I работали многочисленные прииски и металлургические заводы. Ещё в XVIII веке они сложились в особую систему — Нерчинский горнозаводской округ, поставлявший в царскую казну серебро, золото, медь и железо. В ту эпоху металлы выплавлялись не на каменном угле, а на древесном — чтобы получить тонну железа, требовалось сжечь не менее 40 тонн древесины. Вырубка такого количества леса, его транспортировка и все прочие работы выполнялись вручную, поэтому Нерчинские заводы требовали огромного числа рабочих рук.


За минувшее до генерал-губернатора Муравьёва столетие к заводам Забайкалья «приписали» десятки тысяч крестьян, переселённых или сосланных на этот восточный край России. Нерчинские заводы официально считались частной собственностью царской династии, «приписанные» к заводам крестьяне фактически тоже были частной собственностью царей. По сути, они являлись крепостными государства, обязанными бесплатно работать — но не на помещика, а на заводы, к которым их «приписали».


По статистике 1851 года, Нерчинский горнозаводской округ и его предприятия обслуживали 43 тыс. мужчин — из них более 5 тыс. были каторжниками, а остальные «приписными» крестьянами. Среди этих селян тоже было немало потомков каторжан и ссыльных, в том числе внуки и правнуки мятежных казаков, сосланных в Забайкалье после разгрома восстания Емельяна Пугачёва. Возможно, именно эти факты и натолкнули генерал-губернатора Муравьёва на мысль — «обратить в казаки крестьян Нерчинского горнозаводского округа».



Николай Муравьёв был грамотным человеком, знакомым с техническими новинками своей эпохи — не случайно именно с ним связано появление первых пароходов на Дальнем Востоке. Он явно понимал, что заводам Нерчинска вскоре предстоит перейти на новые технологии плавки металлов, которые уже не потребуют такого количества крепостных лесорубов. К тому же новый генерал-губернатор Восточной Сибири был убеждённым противником крепостничества, автором нескольких проектов освобождения крестьян.


В итоге Муравьёв предложил царю освободить десятки тысяч забайкальских крепостных, переведя их в казачье сословие. Указывая на нелёгкую жизнь «горнозаводских» крестьян, генерал-губернатор писал царю, что эти крепостные царских заводов «будут счастливы, если их причислят в казаки».


«Крестьяне сии зачисляются в казачье войско навсегда…»


В Петербурге новаторские решения Муравьёва поддержали. Сам царь 17 марта 1851 года «высочайше утвердил» положение о новом дальневосточном казачестве: «Пограничные казаки в Иркутской губернии принимают название Забайкальского казачьего войска…»


На тот момент Забайкалье ещё считалось частью Иркутской губернии. Вскоре, также по предложению Муравьёва, его выделят в отдельную область. Положение о новом казачестве позволяло генерал-губернатору своим решением «принимать в состав войска людей свободного состояния, по изъявленному ими желанию».


Однако решение о создании первого на Дальнем Востоке казачьего войска не удовлетворило Муравьёва — прежние «пограничные казаки» и так числились в воинском сословии, а среди немногочисленного дальневосточного населения не наблюдалось избытка «людей свободного состояния», готовых добровольно идти на нелёгкую службу. Потребовалось ещё несколько месяцев бурных бюрократических обсуждений, чтобы на самом верху Российской империи появилось «Положение о пеших батальонах» уже существующего Забайкальского казачьего войска.



Утверждённое 21 июня 1851 года, это положение гласило: «Крестьяне, приписанные к Нерчинским горным заводам, составляющим частную собственность Его Императорского Величества, отчисляются от сих заводов и присоединяются к Забайкальскому казачьему войску. Крестьяне сии и их потомство зачисляются в казаки навсегда…»


В итоге среди бойцов нового казачьего войска, первого на Дальнем Востоке, «коренных казаков», родившихся в данном сословии, насчитывалось менее половины, зато бывшие крестьяне составили 58%. К исходу лета 1851 года в Забайкальском казачьем войске числилось 48 169 душ мужского пола, из них 20 410 «пеших казаков», вчерашних крепостных.


За несколько месяцев до официального создания нового казачества из Европейской России на восток вышел караван. Он вёз в Забайкалье оружие: 4000 новых ружей и 2210 шашек. Тем временем генерал-губернатор Муравьёв активно занялся тренировкой нового войска. Полторы сотни «забайкальцев» даже отправили на обучение в гвардейский казачий полк в Петербург.


Первый смотр нового войска состоялся летом следующего, 1852 года. Муравьёв остался им доволен, с энтузиазмом писал самому царю о вчерашних крестьянах: «Вообще их осанка, движение, строй и все ответы на мои вопросы и приветствия заставляли меня невольно забывать, что эти люди — крестьяне, только что собранные из своих изб и из-за сохи, и думать, что нахожусь пред старым войском… Удивительны смышлёность и способности здешнего русского народа».



Первые казаки и первые свиньи


По свидетельствам современников, новые дальневосточные казаки сохранили слишком много крестьянских черт, разительно отличавших их от потомственных военных. «Довольно забавную в военном отношении картину представляли эти побочные сыны Марса, — не без юмора писал о новых казаках Михаил Венюков, первый исследователь Уссури. — До 1851 г. они выжигали для горных заводов уголь, возили руду, охотились зимою на белок, занимались сельским хозяйством, и военного мундира почти не видывали, кроме разве тех, кто жил у тракта, которым следовали арестанты под конвоем солдат. Вдруг — в казаки! Наслали к ним офицеров, начали собирать на ученья, даже на маневры, выучили ходить в ногу и пр. Но пеший забайкальский казак остался мужик мужиком, только бороду не запускал, а брил поневоле. Фитильная охотничья винтовка была ему милее казённого ружья, потому что она не пугает зверя взводом курка. А что до военной выправки и дисциплины, то он частенько говорил своему начальнику-офицеру штатское “сударь”, вместо положенного по уставу “ваше благородие”, и при этом почёсывал затылок…»


Удивляли приезжих на Дальний Восток и «коренные» забайкальские казаки, особенно жившие на самых дальних пограничных рубежах и сохранившие небывалую даже для XIX века патриархальность нравов. Современник так описывал обитателей пограничной Усть-Стрелки, самого восточного селения Забайкалья, расположенного у слияния рек Шилка и Аргунь, где образуется великий Амур: «Казаки здесь поголовно занимались рыбным и звериным промыслом, пашен имели совсем мало, хозяйство не требовало времени и труда, жили как Божьи птички, питались таёжными плодами, вели пушную торговлю с кочующими оленными тунгусами… Простоте и честности казачьих нравов можно было завидовать. Краж и обманов не было. Греха они, кажется, никакого не знали. Девушки и женщины ходили мыться в бани вместе с мужчинами днём, это считалось общепринятым. Всё то, кто что имел или приобретал, делили между собой, как в одной семье, без всяких расчётов. Убивал ли кто большого зверя (тогда в изобилии водились изюбри и лоси), или же кто поймал большую рыбу (осетров тоже было много), всё это тут же разносили по всем домам, кому сколько нужно… На телегах почти не ездили по неимению дорог».


«Коренные» казаки Забайкалья не одно столетие прожили на китайско-монгольской границе, слишком далеко от русских селений, и отвыкли от обычной русской жизни. Когда казак Кирик Богданов в 1853 году впервые привёз на берега амурских притоков, в станицу Усть-Стрелку, обычных, но ранее никогда не виданных здесь свиней, то, по воспоминаниям очевидца, «казачьи жёны боялись на них смотреть и запрещали ребятишкам ходить мимо двора, воображая, что это хищные звери…».


Казака с первыми свиньями звали именно Кирик — старинное, ныне забытое имя из святцев. Среди дальневосточного казачества тогда были распространены имена, ныне звучащие для нас необычно: например, вскоре отметившиеся в истории амурского переселения казаки Помпей Пузино, Бонифатий Карпов или Доминик Забелло…



«С китайцами переговариваться нечего, а надобно нам делать своё дело…»


Новое казачье войско требовалось губернатору Муравьёву не само по себе, а с конкретной целью — решить, наконец, «амурский вопрос» и вернуть Россию на берега великой дальневосточной реки. Уже в 1853 году он писал в секретной записке в Петербург: «Надобно обратить внимание на защиту берегов и портов наших на Охотском море… Принять главнейшие к тому меры отправлением военных судов и назначением к устьям реки Амура казачьей сотни из Забайкальского войска…»


Муравьёв понимал, что вернуть нашей стране Амур смогут не одни войска, а именно новые русские поселения на его берегах. «Забайкальское казачье войско представляет в этом отношении на первый случай достаточный запас военных поселян, которые, как я убеждён, охотно будут переселяться на Амур…» — писал он в Петербург.


Дальневосточные казаки с самого начала участвовали в возвращении Приамурья. В экспедиции Геннадия Невельского, основавшего в 1850 году первый русский пост в устье Амура, участвовало 33 казака из Якутского городового казачьего полка. Уже в 1855 году, во втором амурском «сплаве», помимо войск, участвовали и первые переселенцы, в том числе 43 женщины и 39 детей из забайкальских казаков. Именно они основали первую станицу в устье Амура (ныне это окрестности села Мариинского в Ульчском районе Хабаровского края).


Уже в следующем, 1856 году на берегах Амура возникло ещё три небольших поселения забайкальских казаков, тонкой цепочкой протянувшихся вдоль огромной реки, — станица Кумарская (в 200 км к западу от современного Благовещенска), Зейская (ныне сам город Благовещенск) и Хинганская (ныне село Пашково в Облученском районе Еврейской автономной области). Генерал-губернатор Муравьёв тем временем готовил дипломатическое признание за Россией северного Приамурья со стороны маньчжуро-китайской империи. Не надеясь, что Пекин добровольно пойдёт на уступки, Муравьёв буквально бомбардировал письмами высших чиновников Петербурга. «С китайцами переговариваться нечего, а надобно нам делать своё дело… Убедительнейше вас прошу, поспешите мне разрешить вести моих казаков-переселенцев на Амур», — писал он в Министерство иностранных дел.


«…вести моихъ казаковъ-переселенцевъ на Амуръ» — так писалась эта фраза по правилам орфографии XIX века. Николай Муравьёв, который вскоре станет Муравьёвым-Амурским, мог по праву говорить и писать «моих казаков», ведь казаки-забайкальцы были не просто его подчинёнными, а его детищем.


В начале 1857 года Муравьёв пишет в Петербург: «Я не могу откладывать ни заготовление продовольствия для переселяемых казаков, ни постройки сплавных средств, ни разных других приготовлений к переселению их… Дабы дать возможность переселяемым казакам обстроиться на новых местах поселения до наступления зимнего времени и приготовиться надлежащим образом к зиме, они должны быть двинуты на Амур не позже мая месяца…»


На этом письме генерал-губернатора Восточной Сибири сам царь сделает собственноручную запись: «Разрешить ныне же». Так началось массовое переселение казаков на Амур.



«В Амур…»


Из Москвы или Петербурга может показаться, что Забайкалье и Приамурье — это рядом. В реальности казакам и их семьям предстояло переселяться на многие сотни и даже тысячи вёрст, в глухую тайгу. Все уходившие на Амур получали денежное пособие, продовольствие на два года, а на новом месте по 30 гектаров земли на каждую мужскую душу в переселяемой семье. Однако даже такие льготы не перевешивали страха перед неизвестностью. Добровольцев для переселения не хватало, и будущих жителей Приамурья среди забайкальских казаков выбирали по жребию.


Как вспоминал очевидец, «все обещания, что на Амуре рай, нисколько не прельщали коренных казаков, живших сравнительно в довольстве, и всякий из них, вынувший билетик с роковой надписью “в Амур”, носил вид приговорённого точно к смерти, родные его встречали рёвом и плачем. Что было тогда, когда тронулись в путь, — трудно передать словами. И провожавшие, и провожаемые, вцепившись друг в друга, рёвом ревели…».


Генерал-губернатор Муравьёв, чтобы увеличить число переселенцев, добился приказа зачислять в казаки штрафных солдат из европейской части России. Все осуждённые армейскими трибуналами за кражи, разбой, грабеж и даже убийства отныне направлялись «в Амур». По статистике, таких насчитывалось до 15% среди первых переселенцев. В новых казачьих станицах этих невольных казаков презрительно звали «сынками» или «гольтепами».


Но при всех сложностях уже в 1857 году вдоль Амура возникла цепочка из 17 казачьих станиц. Эти поселения, или «Амурская линия», как их тогда официально именовали в штабе генерал-губернатора Муравьёва, в следующем, 1858 году стали важным фактором на переговорах с представителями Пекина о новой границе. Договор, официально вернувший Приамурье в состав России, был подписан в мае, а в декабре того же 1858 года на этих землях царским указом были учреждены Амурская и Приморская области.


Всего через три недели после появления новых дальневосточных областей по предложению Николая Муравьёва царь учредил для Амура и новое казачье войско. Указ, подписанный ровно 160 лет назад — 10 января 1859 года по новому стилю, — начинался словами: «Государь Император, согласно представлению Генерал-губернатора Восточной Сибири, признавая необходимым обеспечить возвращённый России При-Амурский край военным населением, высочайше повелел образовать во вновь учреждённых Амурской и Приморской областях казачье войско, под названием Амурского казачьего войска… Основание народонаселения Амурскаго казачьего войска должны составить переселяемые из Забайкальского войска в Амурский край казаки…»


К 1862 году на недавно почти безлюдных берегах Амура и Уссури насчитывалось уже 89 казачьих станиц с населением около 17 тысяч человек. Именно эти люди — в основном бывшие «горнозаводские крестьяне», последовательно ставшие сначала забайкальскими, а потом амурскими казаками, — обеспечили не дипломатическое, а реальное присоединение обширных дальневосточных земель к России.


Жизнь первых переселенцев, особенно в самом начале, была тяжкой. Это хорошо иллюстрирует описанный очевидцами факт — доклад казачьего сотника Макара Травина, начальника Усть-Зейского поселения (на месте будущего Благовещенска), о первой зиме на берегу Амура в устье Зеи. Даже не склонных к гуманизму, прошедших жестокие войны офицеров из штаба генерал-губернатора Муравьёва поразили слова сотника: «Всё обстоит благополучно, из 60 казаков 29 умерло зимою…»


Михаил Венюков, тогда 25-летний поручик при штабе генерал-губернатора Восточной Сибири, спустя десятилетия вспоминал те минуты на берегу Амура: «Доклад флегматичного сотника взволновал Муравьёва, и он приказал показать место погребения казаков… И вот мы собрались с непокрытыми головами в одной небольшой лощинке, где стояло несколько крестов, прослушали унылую молитву и живо вспомнили, что здесь, на дальнем востоке Азии, все мы, живые и мёртвые, правые и левые, красные и зеленые, — члены одной великой русской семьи, что когда-нибудь история вспомнит и о скромном кладбище над увалом левого берега Амура, и о тех, которые в виду его готовились, может быть, тоже лечь в могилу в том же далёком от родины крае…»