"

Прокрутите Вниз


Владивосток — город сравнительно молодой: 2 июля ему исполняется 160 лет. Летним днём 1860 года с транспорта «Манджур» на берег бухты Золотой Рог сошли солдаты прапорщика Николая Комарова, которые основали военный пост Владивосток. В 1880 году пост получил статус города; в 1888-м Владивосток стал центром Приморской области, в 1938-м — Приморского края, в 2018-м — ещё и Дальневосточного федерального округа.


В мировой литературе город «прописал» Редьярд Киплинг «Стихами о трёх котиколовах» (1893), в которых американские браконьеры не хотят «…плестись на верную смерть во Владивостокский порт». В том же контексте город упомянут Джеком Лондоном в рассказе «Исчезнувший браконьер» (1900). Владивосток мелькнёт в «Улиссе» Джойса, романах Яна Флеминга об агенте 007 Бонде…


Впрочем, все названные авторы во Владивостоке не бывали и сочиняли, что называется, по отражённым источникам. А вот в период Гражданской войны на Дальний Восток попали несколько зарубежных писателей, которые впоследствии вложили свои кирпичи в стену «владивостокского текста». Специально для DV Василий Авченко рассказывает о том, каким предстаёт Владивосток революционной поры в «интервентской прозе». 



Моэм: «Ощущение возникало такое, что ты и правда очутился на краю света»


Знаменитый английский писатель Уильям Сомерсет Моэм (1874–1965) попал во Владивосток в августе 1917 года проездом в Петроград — из США через Японию — в качестве агента британской разведки. Секретная миссия Моэма состояла в том, чтобы не дать России выйти из мировой войны, заключив сепаратное соглашение с Германией, и не допустить прихода большевиков к власти. Начальство снабдило «писателя в штатском» немалой суммой наличных денег и дало в помощь четверых представителей Чехословацкого легиона, которые вскоре примут участие в организации «белочешского мятежа» 1918 года.


В 1928 году Сомерсет Моэм опубликует книгу «Эшенден, или Британский агент», в основу которой положит свой опыт работы в разведке. Альтер эго автора — английский литератор, секретный агент Эшенден.


Когда Моэму предложили отправиться в Россию, он сразу согласился, несмотря на туберкулёз. «Не мог упустить случая пожить… в стране Толстого, Достоевского и Чехова», — вспоминал он в автобиографических записках «Подводя итоги» (1938). Влияние русской культуры испытывает и его герой: «В моду входили новые фразы, новые цвета, новые эмоции, и высоколобые без малейшей запинки называли себя представителями intelligentsia… Эшенден не отставал от других. Сменил обивку мягкой мебели в гостиной, повесил на стену икону, читал Чехова и ходил на балет».


Как и Моэм, Эшенден прибыл во Владивосток из Японии пароходом и провёл в городе один день. Владивосток коротко появляется в книге о приключениях агента: «Когда Эшенден поднялся на палубу и увидел впереди низкий берег и белый город, он почувствовал приятное волнение. Утро только начиналось, солнце едва встало, но море было зеркальным, а небо голубым. Уже становилось жарко, и день обещал палящий зной. Владивосток. Ощущение возникало такое, что ты и правда очутился на краю света». Потом настроение героя меняется: «Когда берег приблизился и он яснее разглядел неряшливый и замызганный город, ему стало тоскливо».



Дальнейший путь Эшендена лежал в Петроград — по Транссибу, который только в 1916 году, с завершением моста через Амур, был полностью введён в эксплуатацию. Моэм описывает владивостокский железнодорожный вокзал, возведённый в 1893 году по проекту архитектора Платона Базилевского и перестроенный в 1912 году по проекту Владимира Плансона:


«Эшенден поужинал с Бенедиктом в вокзальном ресторане, единственном, как выяснилось, месте в этом запущенном городе, где можно было прилично поесть. Зал был переполнен. Обслуживали с изнуряющей медлительностью. Когда они вышли, перрон, хотя ждать оставалось ещё добрых два часа, уже кишел людьми. На грудах багажа сидели целые семьи, словно бы разбившие там бивак. Люди куда-то бежали или стояли, сбившись в кучки, и о чём-то яростно спорили. Кричали женщины. Другие тихо плакали. Неподалёку свирепо ссорились двое мужчин. Всюду царил неописуемый хаос. Свет вокзальных ламп был тускло холодным, и белые лица этих людей были как белые лица мертвецов…».


На этом с Владивостоком герой расстаётся — начинается 11-дневное путешествие по железной дороге. Моэм дал первое художественное описание поездки по всему Транссибу, передающее атмосферу смутного времени: «Пассажирам сообщили, что была попытка взорвать мост впереди, и что на станции за рекой какие-то беспорядки, и не исключено, что поезд остановят, и все, кто едет в нём, будут выброшены из вагонов или арестованы… В тамбуры вагонов вошли казаки и остались стоять там, держа винтовки наготове, и поезд осторожно прогромыхал по повреждённому мосту. Затем машинист развёл пары и промчался через станцию, где, как их предупреждали, могла ждать засада».


В Петрограде Моэм встречался с главой Временного правительства Александром Керенским, эсером, писателем и террористом Борисом Савинковым, создателем Чехословацкого легиона и будущим первым президентом Чехословакии Томашем Масариком… Миссия Моэма провалилась: большевики взяли власть, Россия вышла из войны. «Если бы меня послали в Россию на полгода раньше, я бы, может быть, имел шансы добиться успеха», — писал он позже. Уже в октябре 1917 года Моэм вернулся в Англию, его сотрудничество с разведкой завершилось.

 


Кессель: «Жалкий провинциальный городок в глухой местности»


Французский прозаик с российскими корнями Жозеф Кессель (1898–1979) — автор книг «Княжеские ночи», «Всадники», «Лев», экранизированного Луисом Бунюэлем романа «Дневная красавица», дядя другого известного писателя — Мориса Дрюона. В 2012 году владивостокское издательство «Рубеж» выпустило автобиографическую книгу Кесселя «Смутные времена» (в оригинале — «Дикие времена»). В ней автор вспоминает о том, как он в 1919 году в составе Французского экспедиционного корпуса попал во Владивосток. К тому времени Кессель уже поучаствовал в Первой мировой войне как военный лётчик (позже примет участие и во Второй — в качестве бойца Сопротивления).


Отправиться «в Сибирь», как за рубежом называют всю зауральскую Россию, 20-летний лейтенант вызвался добровольно. Добирался через Америку и Японию — и вот Владивосток: «иная вселенная», «другая планета». Ощущение от города перекликается с впечатлениями Моэма: «всё было мрачным и грязным». Владивосток, по Кесселю, — «жалкий провинциальный городок в глухой местности»; «ни одного проспекта или приличной улицы».


Французская миссия расположилась — за неимением других подходящих апартаментов — в музее естественной истории (ныне один из корпусов Музея истории Дальнего Востока имени Арсеньева на улице Петра Великого). Офицеры ночевали прямо среди чучел китов и тигров. Порт Владивостока контролировали японцы, железную дорогу — чехи. В Омске находились лидер белых Колчак и французский генерал Жанен, снабжение войск которых зависело, пишет автор, «от Транссиба, то есть от чехов, и от порта, а значит, от японцев». Красные партизаны вели в Приморье «свою войну, нескончаемую и жестокую». Такова обстановка, в которой оказался романтически настроенный лётчик, оставшийся без самолёта — машины застряли где-то в пути.



Дикие времена, дикие места, дикие люди — именно такое впечатление оставляет книга Кесселя. Офицеру, толком не понимающему, зачем он вообще здесь, поручают организовать отправку в Омск оружия, боеприпасов и одежды — то ли для французов, то ли для Колчака; в Читу, кроме того, нужно отправить оружие для атамана Семёнова. Француз идет на железнодорожный вокзал — «источник зловония»: пол «устлан густой отвратительной массой», ему «понадобилось много времени, чтобы различить в этой массе… человеческие тела». Офицер ищет свободные вагоны и находит на запасных путях состав, наполненный умирающими от тифа.


Потом связывается с казаками-семёновцами — разбойниками на вид и по манерам. Вечером — загулы в кабаке «Аквариум» (в советское время здесь откроется милицейский клуб имени Дзержинского), где лейтенант влюбляется в заражённую чем-то венерическим певицу Лену. Пальба из револьверов в потолок, разбивание бокалов, песни, брудершафты, кабацкий надрыв, вырванные ноздри, нагайки, водка, гитары… — весь набор «русских страстей», разве что дрессированных медведей не хватает.


Судя по тексту, Кессель оказался во Владивостоке в самом конце января или начале февраля 1919 года. Покинул город, скорее всего, в середине февраля того же года — «несколькими днями ранее мне исполнился двадцать один год» (родился писатель 10 февраля). Выходит, что он пробыл во Владивостоке всего около двух недель. Однако автор упоминает, рассказывая об отправке грузов с китайскими кули, двух- или трёхчасовом сне и пьянках в «Аквариуме», что ему пришлось жить в таком режиме «в течение многих недель».


То ли где-то закралась ошибка, то ли это беллетристическое допущение, тем более написана книга отнюдь не по горячим следам — в 1975 году. Вот и «Аквариум» у Кесселя «переехал» с Алеутской на соседнюю Светланскую. Доля художественного вымысла в этой повести — вопрос открытый, относиться к книге Кесселя как к документу едва ли стоит — разве что как к документу человеческой души.

 


Джерхарди: «Порт… выглядел серым и безнадёжным»


Русский перевод романа английского писателя Уильяма Джерхарди (1895–1977) «Тщета» выпустило владивостокское издательство «Валентин» в 2016 году. Автор, как и Кессель, имеет русские корни (родился в Петербурге в семье бельгийского коммерсанта, до 1913 года жил в России) и тоже попал на Дальний Восток как интервент.


«Тщета» (1922), снабжённая подзаголовком «Роман на русские темы», — дебют писателя. Он оговаривается: «я» в книге — не я, но биографии автора и героя крайне схожи. В России героя романа, который служит в военном флоте Британии и перед самой революцией попадает в Петроград «с особой миссией», зовут Андреем Андреичем.


Вместе с питерским семейством Бурсановых, глава которого надеется с помощью англичан вернуть утраченные золотые прииски, герой оказывается во Владивостоке. Впрочем, Владивостока в книге немного. Несмотря на обозначение таких локаций, как Алеутская, Светланская, Садгород, город кажется условной декорацией. «Когда мы прибыли во Владивосток, лило как из ведра, и порт, каким мы наблюдали его с борта, выглядел серым и безнадёжным, как и всё положение в России» — вот чуть ли не единственное описание города в «Тщете». Из считаных живых деталей — переименование британскими моряками ресторана «Золотой Рог» в «Солитер-дог».


Коротко описан антиколчаковский мятеж чехословацкого генерала Гайды в ноябре 1919 года: «Неумолчно тарахтели пулемёты. На вокзал и площадь перед ним наступали гайдовцы, а защищали здание юнкера из Учебно-инструкторской школы на Русском острове, которых обучали англичане. Один бесстрашный юнкер в британском хаки лежал на эстакаде, шедшей над путями, полностью на виду, и трещал из пулемёта; потом затих… Наутро явилось жуткое зрелище. Снег, падавший ночью… укрывал в несколько дюймов землю и мёртвых на ней…» Упомянуты вступление во Владивосток красных партизан в начале 1920 года и «захват крепости японцами» — японская атака на красные гарнизоны по всему Дальнему Востоку в апреле того же года.



«Приключением во тщете» называет герой Джерхарди интервенцию в Россию: «Мы с адмиралом и ещё несколько человек… отправились в Сибирь, где предприняли череду опереточных попыток изничтожить русскую революцию». Обращает на себя внимание ирония рассказчика по отношению как к самим интервентам, так и к разношёрстным белым, общее у которых только одно — то, что они против красных.

Когда англичане называют целью интервенции «учреждение единой, неделимой национальной России через создание одной, сильной, единой русской армии», это звучит настолько неубедительно, что князь Борисов парирует: «Если сегодня и есть какая-то национальная Россия, то она по другую сторону… Единственная русская армия сейчас — армия большевиков». «Чем дальше в лес, тем больше казалось, что поднять Белую Россию с колен — всё равно что пытаться поставить на попа пуховую перину», — говорит Андрей Андреич, и голос героя здесь явно сливается с авторским.

Главная тихоокеанская гавань России возникает и в следующем романе Джерхарди — «Полиглоты» (1925): «Владивосток, каким мы увидели его с борта, поражал недовольным видом своих обитателей. Портовые грузчики тупо сидели на причале, словно испытывая равное отвращение к гвардии белой, красной или зелёной; под моросящим дождём бродили люди, которым словно надоела их работа, они сами и всё их существование…»


***


Нельзя сказать, что европейские интервенты и шпионы, ставшие известными прозаиками, создали цельный портрет Владивостока. Они и не ставили такой задачи. Но зато они дали ценные штрихи к портрету, отлично дополняющие книги отечественных литераторов о Владивостоке революционной поры — в диапазоне от красного партизана Александра Фадеева («Последний из удэге») до белого офицера Арсения Несмелова («Наш тигр»).