"

Прокрутите Вниз


В декабре 1825 года случилось знаменитое восстание на Сенатской площади Санкт-Петербурга. 121 человек был осуждён на каторжные и крепостные работы и на поселение за его подготовку и участие. По этапу отправились 115 из них. DV рассказывает о жизни декабристов на каторге. В первой части — о работе на руднике, первом прибытии жён и зарплате ссыльных.

 


По этапу на особых условиях


Для тех времён организация этапирования осуждённых к месту каторги была весьма непростой задачей. Такого прецедента, такого масштабного и сложного мероприятия, чтобы массово отправить в Сибирь не просто горстку уголовников, а представителей дворянского сословия, да ещё «политических», в российской истории не было никогда.


Властями был разработан особый порядок и план перемещения декабристов к местам ссылки и каторги. Император Николай I стремился как можно быстрее изолировать от общества участников произошедшего. Ссыльные были, мягко говоря, необычными. Государь просто не мог позволить декабристам «путешествовать» через полстраны не только в составе партий других арестантов, но и в большой группе единомышленников, дабы не возбуждать нежелательный к ним интерес.


На декабристов даже не распространялось действие «Устава о ссыльных» и «Устава об этапах». Условия отправки и содержания осуждённых определялись только указаниями царя и разработанными на их основе инструкциями различных учреждений. Вопреки законодательству тех времён их везли в ножных кандалах.


«Не знаю, почему против принятого порядка заковывали в железо дворян, осуждённых в каторжную работу; такому сугубому наказанию подлежат только те из каторжных, которые подвергаются новому наказанию или покушаются на бегство. Нельзя было опасаться побега, потому что на каждого ссыльного дан был жандарм для караула; всех отправляли на почтовых с фельдъегерями», — писал Розен в своих «Записках декабриста».


В повозках с каждым осуждённым сидел жандарм. До Иркутска они добирались 37 дней.



На месте ссыльные поступили в распоряжение томского вице-губернатора Н.П. Горлова. Он замещал генерал-губернатора Восточной Сибири. Горлов был приятелем Батенькова по масонской ложе, откуда вышло немало декабристов. Присланных бунтовщиков было приказано расковать и даже снять военный караул вокруг дома, где их поместили. Доступ к узникам фактически был свободным. К ним даже наведывались гости: например, учитель иркутской гимназии Жульяни, чиновник Здора, сын Горлова и другие. По всей видимости, они представляли в городе тот слой общества, который видел в декабристах не «государственных преступников», а борцов за свободу или же жертв самодержавного деспотизма.


30 августа прибывшим объявили о назначении к местам каторжных работ. Евгений Оболенский и Александр Якубович направлялись на солеваренный завод в Усолье. Артамон Муравьёв, Василий Давыдов, Сергей Волконский, Сергей Трубецкой и братья Борисовы — на винокуренные заводы Александрийский и Николаевский. Здесь тяжести подневольного труда им нести не пришлось. Местное начальство декабристам симпатизировало: например, Оболенский и Якубович вместо изнурительных работ в соляных варницах были поставлены дровосеками, причём весь «урок» выполнялся за них рабочими-каторжанами. Но комфортная жизнь сосланных на иркутских заводах длилась недолго. Вице-губернатора Горлова за милость и хорошее отношение к государственным преступникам по указу царя судили, а декабристов перевели в Нерчинский край на Благодатский рудник.



Неблагодатная Благодатка


На рудник декабристы прибыли 25 октября 1826 года. Здесь их принял маркшейдер Черниговцев. Оболенский позднее припоминал, что отдохнуть с дороги им дали три дня. Черниговцев тщательно осмотрел и перебрал все вещи государственных преступников. Часть из них он оставил декабристам, часть — в том числе два нагольных тулупа — забрал на хранение. Также отобрал аптечный ящик, данный им на дорогу иркутским доктором. У каждого ссыльного были с собой: образ, евангелие, грудной крест, а у некоторых и чугунные распятия, бельё, платья в ограниченном количестве, книги, в числе которых были календари и т.д.


В нескольких уцелевших делах архива Нерчинского горного правления «О государственных преступниках, сосланных по делу 14 декабря 1825 года» даже сохранился документ, составленный в первый день их приезда, озаглавленный «Какие имеются у них и собственно им принадлежат одеждные и прочие вещи, прилагается при сем особая выписка». В этом интереснейшем архивном свидетельстве тех дней есть опись вещей прибывших каторжников. К примеру, у Волконского — «бумажник сафьянной с портретом жены его»; у Артамона Муравьёва — «портрет жены его, писанный на бумаге, за стеклом, оклеенный медью». У Трубецкого — «портрет жены его, писанный на бумаге, за стеклом, и оклеенный бумагою же».


В своих письмах жене Трубецкой горько жаловался, что у него отобрали бывшие при нём вещи. Сам их перечень тоже весьма интересен.


Трубецкой взял с собой сафьяновый футляр с бритвенным прибором (оселок цареградский, английские бритвы, стеклянная мыльница и бритвенная кисть), шкатулку красного дерева с принадлежностями для письма, еды и туалета (стеклянная чернильница в серебряной оправе, такая же песочница, карандаши в серебряных трубках, перо с костяной палочкой, перочинный ножик, столовый нож, столовая вилка, чайная серебряная ложечка, костяная гребёнка, две роговых гребёнки, мыльница для бритья, ножницы средние, ножницы малые, зеркало, ножик складной со штопором). Сейчас бы это назвали полным джентльменским набором.


Также на каторгу Трубецкой прихватил свою печать со стальными буквами «Е. Б.», ружьё «Шурку», патронташ с 16 патронами, отвёртку ружейную, около двух фунтов пороха, пять фунтов мелкой дроби, Библию, евангелие, поваренную книгу, книжку для памятных записей, набор лекарств (свёрток английской мяты, пять свёртков и один пузырёк от кровохарканья, один пузырёк гофманских капель, один свёрток «слабительного сбору», сверток саги). Были при нём на всякий случай и деньги — 300 рублей.



Жена декабриста Волконского в своих воспоминаниях так описывала деревню при Благодатском руднике: «Это была деревня, состоящая из одной улицы, окружённая горами, более или менее изрытыми раскопками, которые там производились для добывания свинца, содержащего в себе серебряную руду. Местоположение было бы красиво, если б не вырубили на 50 верст кругом лесов из опасения, чтобы беглые каторжники в них не скрывались: даже кустарники были вырублены; зимою вид был унылый».


Вместе с тем Мария Волконская отмечала красоту природы в окрестностях Благодатки с её «красивым лесом» и «чудными цветами», которые так хорошо её «окаймляли».


Но сама деревня при руднике оставляла удручающее впечатление. В особенности она поражала своей беднотой. Мария Волконская запомнила избу, где жила с княгиней Екатериной Трубецкой: «Она была до того тесна, что, когда я ложилась на полу на своём матраце, голова касалась стены, а ноги упирались в дверь. Печь дымила, и её нельзя было топить, когда на дворе бывало ветрено; окна были без стёкол, их заменяла слюда».


Хотя можно предположить, что изба, где жили княгини, была ещё не из худших в деревне. «Жители Благодатска отправлялись ежегодно в известные дни на границу для обмена своих скромных произведений на кирпичный чай и на просо. Этот вид контрабанды существовал долго и был подспорьем для бедных людей, у которых не было бы чем уплатить таможенные пошлины». Так описывала Волконская некоторые особенности бедной жизни благодатцев. Дополняют картину и воспоминания декабриста Евгения Оболенского «во время краткого переезда по селениям» заводов: «В мороз до 10 и более градусов дети разных возрастов... в полдень стояли кучками около избы без всякой одежды — как мать родила — и грелись на солнце».


Начальник Нерчинских заводов Тимофей Степанович Бурнашев, когда определил местом отбытия наказания декабристов Благодатский рудник, дал предписание маркшейдеру Черниговцеву «немедленно отправиться на оный и приготовить для четверых особые места в казарме, а для других четверых, порознь для каждого, приискать частные квартиры, сколько можно у надёжных хозяев, куда по приводе сих преступников и разместить вместе с приставом рудника».


Помимо этого, Бурнашев приложил ещё к предписанию копию подробного и обстоятельного «наставления», которое он дал приставу Благодатского рудника Котлевскому. Суть его жёстко определяла поведение преступников и надзор за ними. Сам Тимофей Бурнашев называет его «строжайшим». Особо начальник заводов предписывает следить за тем, чтобы декабристы вообще не имели контакта с внешним миром, ни с кем не могли общаться. Полная изоляция. «А на случай, когда по обстоятельствам подозрения или неожиданно создастся соприкосновение преступников с этим внешним миром и всегда между собой, они не могли ни с кем вести и разговоров ни на каком языке, кроме российского», — говорилось в предписании начальника Нерчинских заводов.


Но, как показывают воспоминания Трубецкого и Оболенского, эти предписания были выполнены не полностью. Трубецкого и Волконского поселили вместе в особой отдельной квартире. Остальных разместили в казарме. И общались декабристы не только друг с другом, но весьма хорошие отношения установили со своими караульными. Как вспоминает Евгений Оболенский, караульные частенько помогали заключённым, оказывали повседневные мелкие услуги, готовили для них и ставили самовар и вообще «скоро полюбили их и были им полезнейшими помощниками».


Разумеется, через какое-то время такое положение дел Бурнашева не устроило. Он посчитал, что так каторжникам живётся слишком вольготно: «преступники ходят по улицам и в тоне небезважном».

Особенно Бурнашева раздражало то, что Трубецкой писал письма иркутскому губернатору Цейдлеру. «Тюремщик» декабристов подозревал, что таким образом государственный преступник может жаловаться на заведённые на Благодатке порядки.


27 ноября, по приказу Бурнашева, декабристов помещают в тюрьму: «в тесную грязную каморку, на съедение всех родов насекомых, мы буквально задыхались от смраду…», как её описывал Бестужев. Приказано было содержать их в особой строгости.


У заключённых отбирают всю бумагу и церковные книги. К их каземату Бурнашев велел приставить четверых часовых, которые находились там днём и ночью. Декабристов начальник называл на «ты», в разговоре был груб. По существующему распорядку политических узников, как и всех остальных преступников, в пять утра выводили в шахту. Подтверждает описание условий содержания декабристов и письмо князя Оболенского: «Нас выпускали из клеток, как зверей, на работу, на обед и ужин и опять запирали. Присоедини к тому грубое обращение начальства, которое, привыкши обращаться с каторжными, поставляло себе обязательностью нас осыпать ругательствами, называя нас всеми ругательными именами».



«Чёрт знает, что делать с этими сиятельными каторжниками...»


В шахте декабристы молотками долбили руду, а потом на носилках выносили её на поверхность. В своих воспоминаниях Оболенский описывает рабочий процесс: «В 5 часов пришёл к нашим казармам штейгер с рабочими, назначенными нам в товарищи; началась перекличка; «Трубецкой», ответ: «я»; «Ефим Васильев», и Трубецкой пошёл с Ефимом Васильевым. «Оболенский» — «я»; «Николай Белов», и двое мы пошли тем же путём. Таким образом всех нас распределили, по разным шахтам; дали каждой паре по сальной свече, мне дали в руку кирку, товарищу молот, и мы спустилась в шахты и пришли на место работы».


Работали декабристы «под землёю на 70 и более сажен… в ужасных подземных ходах». Им приходилось «версты полторы и более ходить с согнутою спиной… Если количество работы не столь отяготительно, то сие заменялось невыгодным положением во время работы: часто принуждён работать в дыре, пробиваемой в стену, в которой садились на колена, и принимаешь разные положения, смотря по высоте места, чтобы ударить молотом фунтов в 15 или 20».


Трудились государственные преступники в цепях с 5 часов утра до 11 дня. Кандалы не снимались. Каждый должен был выработать не менее 3 пудов руды и перенести её на носилках к месту подъёма. Интересно, что уголовники, работавшие рядом с декабристами, относились к ним вполне дружелюбно. Бывало, даже приходили на помощь и помогали с выработкой нормы.


После возвращения с шахты декабристы отправлялись опять в душную тюрьму, где даже дышать было тяжело и где они проводили всё оставшееся время. По этому поводу Оболенский писал: «…каково нам было в тюрьме, если работа в горе была для нас временем приятнейшим, нежели заключение домашнее. Дни праздничные были для нас точно днями наказания…»


Разумеется, тяжёлый труд при скудном питании плохо сказывался на здоровье декабристов, что беспокоило Бурнашева, но в совершенно ином ключе. Начальник Нерчинских рудников открыто сожалел, что в присланной ему инструкции вообще содержался пункт о наблюдении за здоровьем декабристов.


«Чёрт знает, что делать с этими сиятельными каторжниками, — сокрушался Бурнашев. — С одной стороны, гласит инструкция, держать их без всяких послаблений, в строгости, занимать в рудниках тяжёлыми работами, а с другой — заботиться об их здоровье. Как тут быть? — повторял он. — Без этой закорючки я бы их в два месяца всех вывел в расход».


Среди всех материалов медицинских осмотров декабристов можно прежде всего отметить рапорт титулярного советника и управляющего медицинской частью Владимирского об общем осмотре больных преступников. Из всех обследованных вполне здоровым оказался только Андрей Борисов. Остальные были больны. Как пишет медик, брат Андрея, Пётр, страдал «помешательством в уме», Трубецкой — «болью груди и кровохарканьем». Такие же симптомы были у Волконского и Муравьёва. «От увечья головой и грудью» страдал Якубович, Муравьёва к тому же мучили геморроидальные припадки. У Оболенского наблюдалась «цинготная болезнь с болью зубов».



В феврале 1827 года о состоянии мужа Мария Волконская в письме сообщает свекрови. Княгиня написала, что Сергей Волконский «худ и болезненно выглядит», степень его худобы и болезненности такова, что Волконская её «не может передать». Особенно удручало княгиню, что мужу своему помочь она никак не может в силу тюремного режима.


«Его нервы последнее время совершенно расстроены, и улучшение, которому я так радовалась в моих последних письмах, было лишь кратковременным, потому что его грудные боли возобновились ещё с большей силой», — писала Волконская. Несмотря на то что сам Волконский всячески старался не подавать виду, что он болен, княгиня всерьёз опасалась за жизнь супруга.


Положение политических каторжников стало намного хуже, когда в феврале 1827 года надзор за тюрьмой принял некто горный офицер Рик. Из экономии он перестал выдавать им свечи. В ответ на просьбы о прогулках хамил, приказывал солдатам силой загонять заключённых в камеры. Плюс ко всему Рик запретил всякие разговоры из одного отделения в другое.


Декабристы потом не могли вспомнить, кому первому из них пришла в голову мысль объявить голодовку. Но они наотрез отказались есть, в течение трёх дней ложились и вставали голодными. Узнав об этом, Бурнашев немедленно приехал на рудник. Испуганный начальник ещё не встречался с таким протестом отчаяния. В итоге Рика Бурнашев немедленно отослал, а на его место вызвал из Читы прапорщика Резанова. Последний с удовольствием разрешал декабристам выходить на прогулку и играл с ними в шахматы.


Однако весной 1827 года в Благодатку приехал генерал-майор Лепарский. Он получил изобретённую ради надзора за декабристами должность коменданта Нерчинских рудников. Лепарский старался заботиться о здоровье узников и приказал посылать их работать «на чистом воздухе». Политических каторжников освободили от работы в шахте, и теперь они перебирали и перетаскивали отсортированную руду на поверхности. О чём, кстати, сами декабристы очень сожалели. Работать под землёй было теплее, да и сам рабочий день был короче. Плюс ко всему по нормам необходимо было перенести за день 30 носилок руды по пять пудов. Такая работа под силу не каждому.



«Пускай горька моя судьба — я буду ей верна...»


Конечно же, главным облегчением и радостью для каторжников стал приезд Марии Николаевны Волконской и Екатерины Ивановны Трубецкой. Трубецкая первая из жён декабристов добилась разрешения поехать в Сибирь. Она прибыла в Иркутск 16 сентября 1826 года. Княгиня не знала, что её мужа и других осуждённых отправили на Благодатский рудник. Губернатор Цейдлер даже получил указание из Петербурга уговорить Трубецкую вернуться назад. Но княгиня была непреклонна. Тогда же к ней присоединилась и Мария Волконская.


Своего мужа Мария Николаевна увидела на следующий день после прибытия на Благодатку, в бывшей казарме, где жили декабристы: «Бурнашев предложил мне войти… Сергей бросился ко мне; бряцанье его цепей поразило меня: я не знала, что он был в кандалах… Вид его кандалов так воспламенил и растрогал меня, что я бросилась перед ним на колени и поцеловала его кандалы, а потом — его самого», — описывала свои воспоминания Волконская.



Помимо того, что княгини всячески заботились о декабристах: готовили для них, стирали одежду, следили, как могли, за здоровьем, — они фактически стали ещё и их секретарями. С приездом Волконской и Трубецкой планы императора Николая изолировать бунтовщиков от внешнего мира фактически провалились. Декабристам нельзя было писать письма, но за них их писали и отсылали в Петербург их жёны: передавали приветы родным и друзьям, рассказывали о жизни на руднике.


Письма переписывались, рассылались в копиях, вызывали сочувствие и, главное, — ободряли других жён декабристов, собиравшихся в далёкий путь. 



Сколько декабристы зарабатывали в шахте…


Как и современные заключённые, декабристы получали за свою работу в шахте казённую плату и провиант.


Исчисление «зарплаты», как это видно из ведомости, происходило следующим образом: начислялась основная часть размером в 80 копеек в месяц, к которой прибавлялись выплаты за каждый рабочий день — 4 копейки, а за каждый «больной» день — 1/3 копейки.


Стоимость выданного вычиталась из платы — 40 копеек с каждого.


Вот деньги, которые заработали декабристы и получили на руки в августе и за 19 дней в сентябре после всех расчётов:

Трубецкой (август) — 0 рублей 63 и 1/3 копейки; (сентябрь) — 40 и 1/2 копейки.

Волконский (август) — 65 и 1/2 копейки; (сентябрь) — 26 копеек.

Муравьёв (август) — 76 копеек; (сентябрь) — 62 копейки.

Якубович (август) — 1 рубль; (сентябрь) — 48 копеек.

Оболенский (август) — 1 рубль 89 копеек; (сентябрь) — 83 и 1/2 копейки.

Давыдов (август) — 95 и 1/2 копейки; (сентябрь) — 22 копейки.

Борисов Андрей (август) — 1 рубль 93 копейки; (сентябрь) — 40 и 1/2 копейки.

Борисов Пётр (август) — 69 и 1/2 копейки; (сентябрь) — 83 и 1/2 копейки.

Итого (август): 8 рублей 61 и 1/2 копейки; (сентябрь): 4 рубля 6 копеек.


Конечно же, помимо зарабатываемых денег, декабристы имели и собственные средства. Но по прибытии на Благодатский рудник их отобрали. Выдавали только на закупку необходимой провизии и под отчёт. Но этого было недостаточно.



«Между тем у нас не хватало денег; я привезла с собой всего 700 рублей ассигнациями; остальные же деньги находились в руках губернатора», — писала в своих «Записках» Мария Николаевна Волконская.


Княгини Волконская и Трубецкая, пытавшиеся взять на себя расходы своих мужей и их собратьев по каторге, настолько исчерпали собственные средства, что сами часто испытывали серьёзную нужду. Их расходы также были под строгим контролем начальника Нерчинских заводов Бурнашева, который очень сердился на них за помощь каторжным. Мария Волконская рассказывает, как она и Екатерина Трубецкая свели свой ежедневный рацион к супу и каше на обед и к чёрному хлебу и квасу на ужин. Княгиня вспоминает, как сама мыла полы и прибирала комнату.


«Мы ограничили свою пищу: суп и каша — вот наш обыденный стол; ужин отменили, Каташа, привыкшая к изысканной кухне отца, ела кусок чёрного хлеба и запивала его квасом. За таким ужином застал её один из сторожей тюрьмы и передал об этом её мужу. Мы имели обыкновение посылать обед нашим; надо было чинить их бельё. Как сейчас вижу перед собой Каташу с поваренной книгой в руках, готовящую для них кушанья и подливы. Как только они узнали о нашем стеснённом положении, они отказались от нашего обеда; тюремные солдаты, все добрые люди стали на них готовить», — описывала этот период Волконская.


На Благодатском руднике восемь декабристов пробыли 11 месяцев, после чего в сентябре 1827 года их отправили в Читинский острог, где они встретились с другими участниками восстания на Сенатской площади.