Якутская ссылка: 

от поэтов до конокрадов

Три столетия царской ссылки на берегах Лены и Колымы. Продолжение


Тайга и тундра Якутии стали местом ссылки ещё в XVII веке, почти сразу после присоединения этого обширного и северного края к нашей стране. Невольные путешествия сюда совершали как простые крестьяне, так и самые знатные и известные люди Российской империи. Специально для DV Алексей Волынец продолжает рассказывать историю якутской ссылки, породившей первую дальневосточную литературу России.




«Вы ничего не видали, не видев Лены весною…»


После восстания декабристов на берегах Лены оказалось 11 ссыльных мятежников. Могучая природа и жизнь «дикого края» поразили бывших столичных дворян. «Вы ничего не видали, не видев Лены весною…» — писал из ссылки поэт Бестужев-Марлинский.


Бестужев ещё до ссылки интересовался далёкой Якутией и её обитателями, а уж оказавшись на много лет невольным гостем берегов Лены, не смог не отразить увиденное и пережитое в своём творчестве. И до Бестужева были путешественники, описывавшие якутскую природу и местную жизнь. Но именно ссыльный декабрист стал первым в истории, кто дал картины Якутии и вообще российского Дальнего Востока в художественной прозе. Бестужев назвал их «Сибирские рассказы» (дальневосточные земли в ту эпоху именовали исключительно «Восточная Сибирь»). И эти рассказы производят впечатление даже спустя два столетия — не случайно ими некогда зачитывался сам Пушкин.


Бестужев первым художественно описал зиму в приполярной тундре, «струи вчерашних метелей» на сугробах и рассвет, «кровавый» в промороженном «густом» воздухе. Впрочем, романтичный автор не удержался и от охотничьих баек, вроде истории о том, как на тракте из Якутска в Охотск бурые медведи умело и регулярно крадут водку или как на Колыме гончие собаки связывают белых медведей упряжью от нарт.


Зато сделанное им описание пожаров дальневосточной тайги и ныне остаётся самым впечатляющим: «Но кто опишет ужасную красоту лесных пожаров, столь обыкновенных в Сибири! Далеко встречают путника, плывущего по реке Лене, облака дыма. Наконец, видны и волны пламени, разливающегося по горам — иной утёс кажется драконом с огненною гривою. С треском дожирает пламя валежник, сухой лес и опушку. Высокие кедры и сосны обгорают только до половины. Огонь ползёт, вьётся по ним, как змея, яркое зарево играет над головою, река то двоит картину, отразив её в лоне своём, то опять застилается клубьями дыма, и путник вплывает под свод его, будто в мрачное жерло ада…»



Так 1828 год, благодаря якутской ссылке, стал эпохальным в истории культуры Дальнего Востока — здесь впервые на русском языке была создана настоящая поэма! Марлинский называл её жанр «якутской балладой». Повенчав пугающие таёжные сказания якутов с европейским романтическим мистицизмом, поэт создал «байроническую», как говорили тогда, или «готическую», как сказали бы сегодня, балладу под названием «Саатырь».


В переводе с якутского «Саатырь» означает «игривая». Якутская баллада ссыльного петербургского поэта рассказывает о женщине, желавшей после смерти воссоединиться не с мужем, а с любовником:


И падают звёзды, и прыщет огонь…


Испуганный адскою ловлей,


Храпит и кидается бешеный конь


На кровлю, и рухнула кровля!


Вдали огласился раздавленных стон…


Погибли. Но тень Саатыри


Доныне пугает изменчивых жён


По тундрам Восточной Сибири.


Можно ещё много рассказывать о Якутии в творчестве Бестужева-Марлинского. Но проще сказать коротко и ясно — русская дальневосточная литература родилась именно в якутской ссылке!



Русская литература в якутской ссылке


Ссыльная Якутия вообще весь XIX век будет тесно соприкасаться с большой русской литературой. Спустя десятилетия после декабристов в якутской тайге не по своей воле окажутся писатели Николай Чернышевский и Владимир Короленко. У читающей публики того столетия их популярность немногим уступала Толстому и Достоевскому. Да и Бестужева-Марлинского современники ценили не меньше Пушкина. Так что читающая Россия позапрошлого столетия благодаря ссыльным кумирам немало знала о Якутии и ссылке на её просторы.


Николай Чернышевский за выступления против царской власти немало лет провёл в Петропавловской крепости и на каторге, а в 1871 году оказался на берегах Лены. В ссылку его по льду великой реки везли ленские ямщики, сами потомки ссыльных. «Проезд от Иркутска до Якутска — тяжёлое и рискованное предприятие, труднее, чем путешествие по внутренней Африке…» — позднее заметит сосланный литератор, считая такой путь не менее трудным, чем работа на каторге.


Чернышевский был далёк от романтизма Бестужева-Марлинского, но и его поразила якутская природа. Долгие двенадцать лет ссылки писатель отбывал в приполярном Вилюйске, в 100 верстах к северо-западу от современной «столицы якутских алмазов», города Мирного. Тогда в Вилюйске, по законам Российской империи официально считавшемся тоже городом, проживало всего 238 человек, а природа была настолько дика и нетронута, что во дворе дома Чернышевского поселился… орёл.



«Слыханное ли у натуралистов дело? — писал литератор, — орёл живёт во дворе человеческого жилища. С орлом нельзя поступать, как с утятами или белкой: он волшебник; якуты не смеют стрелять его; вообще, не годится обижать его. Итак, он живёт у меня на дворе неприкосновенным. Что будет дальше, неизвестно, разумеется; но очевидно, что не будет ничего удивительного, если поселится на моём дворе чернобурая лисица. Прошлым летом у самых ворот моих происходило же сражение дворовой собаки с горностаем. И вот, от нечего делать, я забавляюсь этими зоологическими приключениями…»


Сам ссыльный Чернышевский, однако, тоже удивил местных жителей, когда случайно нашёл и вернул хозяину потерянный кошель с огромной суммой в 399 рублей (тогда столько составляла зарплата за полтора года трудов простого рабочего Москвы или Петербурга). «Кошелёк» потерял охотник-якут, привезший в Вилюйск на продажу меха, плоды охоты целого рода, и на радостях от выгодной сделки напившийся с купцами…


Писатель Владимир Короленко за отказ присягать царю отбывал ссылку в посёлке Амга, в 170 верстах к востоку от Якутска. Ссыльный жил в доме местного русского крестьянина Захара Цыкунова — потомка таких же ссыльных, попавших в Якутию ещё в XVII веке и постепенно породнившихся с якутами и говоривших на якутском языке чаще и лучше, чем на русском.


«Он здесь родился, здесь жил, здесь же предполагал умереть, — описывал Короленко этого русско-якутского потомка ссыльных. — Он очень гордился своим русским званием и иногда ругал других “погаными якутами”, хотя, правду сказать, сам он не отличался от якутов ни привычками, ни образом жизни. По-русски он говорил мало и довольно плохо, одевался в звериные шкуры, носил на ногах торбаса, питался в обычное время одною лепёшкой с настоем кирпичного чая, а в праздники и в других экстренных случаях съедал топлёного масла именно столько, сколько стояло перед ним на столе. Он ездил очень искусно верхом на оленях, а в случае болезни призывал шамана, который, беснуясь, со скрежетом кидался на него, стараясь испугать и выгнать засевшую хворь… Работал он страшно, жил бедно».



Скопцы, поляки, конокрады…


В якутской ссылке Короленко не только создал целый ряд художественных произведений, в том числе о жизни и природе Якутии, но и в 1882 году организовал в Амге школу для местных детей. Вообще политические ссыльные оказались настоящим кладом для культуры глухого и отдалённого в ту эпоху края. Выпускники университетов не спешили в тайгу и тундру, так что массу блестяще образованных людей в XIX столетии в Якутию поставляла в основном ссылка.


Достаточно сказать, что первым заведующим-«хранителем» Якутского краеведческого музея, открытого в 1891 году, стал именно ссыльный — революционер Василий Зубрилов, бывший студент Московского университета. А накануне революции 1917 года этим музеем заведовал другой политический ссыльный — большевик Емельян Ярославский. Именно он составил первый научный каталог экспонатов главного музея Якутии.


Однако не стоит думать, что основную массу ссыльных на берега Лены составляли литераторы и опальные интеллигенты. В основном в тайгу и тундру ссылали других преступников, хотя и не менее экзотических. Весь XIX век в Якутию на вечное жительство отправляли скопцов — представителей, пожалуй, самой странной и изуверской секты в русской истории. Скопцы, считая себя христианами, верили, что спасения души невозможно достичь без «огненного крещения» — таковым в их секте считалась кастрация и отрезание полового члена у мужчин и ампутация клитора с молочными железами у женщин.


По законам Российской империи сторонникам такой секты полагалась ссылка «в отдалённейшие места Сибири» — то есть в Якутию. Владимир Короленко не раз в якутской ссылке встречал ссыльных скопцов, отмечал их тихое и крайне вежливое, даже вкрадчивое поведение, но признавался, что в глубине души не мог не ощутить отвращения к столь пугающим нормального человека сектантам.



В 1862 году, по данным царской полиции, в якутской ссылке пребывало 709 скопцов. Их преимущественно селили в тайге по рекам Алдан и Мая. Тогда они составляли самую крупную группу якутских ссыльных. Вторыми по численности после скопцов были прочие раскольники и старообрядцы, их тогда среди ссыльных Якутии насчитывалось свыше шести сотен. Вскоре третьей, самой крупной группой невольных обитателей тайги стали польские мятежники — участники вооружённого восстания в Польше. Например, много лет в Вилюйске провёл Иосафат Огрызко, руководитель польского подполья в Петербурге, которому смертную казнь заменили 20 годами якутской ссылки.


Ещё одна крупнейшая группа якутских ссыльных — конокрады, в основном татары и башкиры. В 1870 году появился указ «Об административной высылке в Сибирь конокрадов и инородцев Оренбургского края». В тех местностях действительно были распространены целые преступные группировки, промышлявшие профессиональным угоном лошадей. Однако после указа по подозрению в конокрадстве стали ссылать целыми деревнями. При этом ссылка полагалась именно «на всегдашнее жительство в отдалённые места Восточной Сибири» — то есть в Якутию. В тайге по обоим берегам Лены тогда оказалось несколько тысяч настоящих и мнимых конокрадов, что даже вызвало первые в Якутии протесты местных жителей против новых поселенцев.


В царской России до начала XX века существовала и особая церковная ссылка — когда высшие иерархи православной церкви своей властью могли ссылать священников и монахов. Такие решения церковных властей исполняли власти государственные, в 1858 году решившие, что лучшим местом для «разжалованных лиц духовного звания» будет именно Якутия. Сослать на берега Лены могли, например, за самовольную отлучку из монастыря.


Некоторые формулировки причин церковной ссылки — «за нетрезвую и буйную жизнь» — удивляли даже не склонное к сантиментам царское начальство в Якутии. Однако по полицейской статистике, именно эта категория ссыльных действительно отличалась наибольшей склонностью к пьяным загулам.



Из якутских ссыльных в конвоиры царя


Самой тяжёлой по праву считалась ссылка в наиболее отдалённую и северную часть Якутии — колымскую тундру. Вот как описывал жизнь на берегах Колымы бывший студент Московского университета Сергей Мицкевич, в конце XIX века сосланный за революционную деятельность в заполярный город Среднеколымск: «Здесь никогда не ездили на телегах, и местные жители не видали колеса; они не видали, как растут хлебные злаки, никогда не едали фруктов — даже яблок, груш, слив, арбузов; только двое жителей имели огороды, в которых росли капуста, картофель, морковь, репа, лук. Жители не видали свиней, овец, коз, кошек, не видали домашних птиц — кур, уток, гусей. Из домашних животных были только лошади, коровы и собаки, в округе ещё олени…»


Неудивительно, что в тяжёлых условиях Севера порой вспыхивали бунты и столкновения ссыльных с властями. Особенно активно протестовали оказавшиеся на берегах Лены революционеры. Так в марте 1889 года в Якутске произошёл бунт трёх десятков ссыльных, выступавших против решения местной полиции спешно отправить их на Колыму без должной подготовки к полуторамесячному походу через приполярную тундру. У революционеров нашлось два револьвера, они смертельно ранили одного полицейского. Но винтовки конвойных солдат оказались сильнее — шестерых бунтовщиков застрелили, троих участников бунта спустя несколько месяцев приговорили к смерти и повесили во дворе городской тюрьмы Якутска.


В 1904 году в столице Якутии произошла целая «осада», когда полсотни ссыльных революционеров, забаррикадировавшись в одном из домов в центре города, больше двух недель противостояли полиции и солдатам. Революционеры были против ужесточения полицейского надзора и избиений их товарищей во время конвоирования к местам ссылки.



Однако по меркам последующей истории XX века количество именно политических ссыльных в Якутии было относительно небольшим. Так, по данным полиции на 1 января 1913 года, на берегах Лены и Колымы отбывало ссылку 446 человек, осуждённых за революционную деятельность. К началу 1917 года таких в Якутии оставалось три с половиной сотни.


Революция вмиг поменяла историю якутской ссылки. Один из местных ссыльных, народоволец Василий Панкратов, через несколько месяцев даже оказался главным конвоиром свергнутого царя.


Панкратов попал в Якутию ещё в 1898 году — до ссылки на берега Лены он полтора десятилетия провёл в тюрьмах. После стольких лет каменных казематов суровая якутская тайга показалась ему почти раем. Он так вспоминал об этом: «После четырнадцати лет одиночного заключения и целого года путешествия по сибирским тюрьмам и этапам под суровым конвоем я очутился на свободе в Вилюйске в конце февраля. Несмотря на суровые морозы, в это время солнце дольше держится на горизонте, а краски его до того разнообразны, нежны и прихотливы, что я целыми часами любовался чудным небесным сводом, и должен сознаться, что в первый раз так глубоко полюбил северную природу…»


Вскоре после революции он стал одним из двух депутатов, выбранных от Якутии в Учредительное собрание осенью 1917 года. В то время бывший ссыльный находился уже далеко от берегов Лены — по поручению Временного правительства руководил конвоем свергнутого царя Николая II. Именно Якутия нередко становилась темой разговоров бывшего царя и бывшего ссыльного.


Позднее выжившие слуги царя вспоминали, как царских детей поразили рассказы Василия Панкратова о северном сиянии и жизни таёжных кочевников Якутии. Сам бывший ссыльный хотя по вполне понятным причинам и не испытывал тёплых чувств к царю, однако не стал соучастником казни последних из династии Романовых. Впрочем, это уже совсем другая история, когда всю Россию, включая Якутию, охватила страшная Гражданская война.


Иллюстрации Алексея Дурасова специально для DV